В тихом переулке Тиходонск, 7 февраля 1997 года — температура минус 12°C. Жизнь жутко сжимает горло, будто смерть сама собой. Вытертые ботинки и облезшая шапка не могут защитить от холода, чувствуешь себя ошпаренным всем миром в этот тихий вечер.
Машинально Лапин обшарил карманы нового костюма, нащупал и вынул свернутый отрезок экранированного кабеля, долго рассматривал и не мог понять, что это такое, потом извлек пачку денег, сверху лежали две стодолларовые бумажки, создавая впечатление, будто вся его наличность состоит из такой валюты, наконец достал потрепанную трудовую книжку и возбужденно шлепнул на стол, рядом с очками.
– Посмотрите! Обязательно посмотрите! Вы сразу поймете, что я говорю правду! Это официальный документ...
Мария Петровна усмехнулась, но все же пролистнула страницы.
– Благодарность за рационализаторское предложение, грамота за добросовестный труд, награжден знаком «Ударник коммунистического труда»...
Все правильно, молодец. Но чего вы хотите от меня?
– Кто «вы»?
– Не надо ловить меня на слове, оставь эти штучки... Чего ты хочешь от меня?
– Ничего! Я просто зашел повидаться... Совершенно случайно...
– Случайно? – Директриса протянула книжку обратно. – Что мне надо сделать? Уволиться? До пенсии еще три года, но я уволюсь.
Что случилось, почему вы взялись за меня через столько лет?!
Голос у Марии Петровны дрожал, лицо покрылось красными пятнами, в глазах появились слезы. Она была явно напугана.
– Успокойтесь, Мария Петровна, прошу вас, успокойтесь... Вам ничего не угрожает, и я не представляю для вас никакой опасности... Честное слово!
Директриса зарыдала.
– Я боялась допустить ошибку тогда, целых десять лет жила в напряжении, но потом все закончилось, прошло девятнадцать лет, я уже забыла и Алексея Ивановича, и тебя, я действительно все забыла! И вдруг приезжает этот человек из Москвы со своими расспросами, через полгода появляешься ты.
Звон в голове прошел, осталось только немое дрожание, как в колоколе, когда язык уже остановлен.
– Давно у вас эта ручка?
– Что?!"
"– Ах да... – Лапин потер виски. – Меня никто не мог искать! – твердо сказал он. – И из Москвы никто приезжать не мог!
Директриса вытерла тем же платочком глаза, сдавила пальцами переносицу, останавливая слезы.
