В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
Ведь именно он приручил это красивое умное существо, развел с мужем, заставил быть ему бесконечно преданной. Наташа подошла к столику, чмокнула в щеку поднявшегося Долгушина, села, достала из сумочки сигареты.
Она медленно мазала зернистую икру на хлеб, медленно пила шампанское.
Они молчали.
— Ну как? — нарушил молчание Юрий Петрович.
— Он согласен. Но просит сам знаешь что.
— Хорошо. Я дам ему эту картину. Только пусть начинает оформление.
— Он хочет, чтобы я с ним спала.
Долгушин зло ткнул сигарету в пепельницу.
— Юра, ты же все сам понимаешь.
— К сожалению, Ната, к сожалению. Понимаю, что надо, но не могу смириться.
— Мы с тобой смирились со многим."
"— Правильно, но ради чего? Цель?
— Цель оправдывает средства.
— Понимаю. Ты мне не говори больше об этом, ладно?
— Как хочешь. Ты думаешь, мне легко?
Долгушин взял сигарету, прикурил. И тут же вспомнил, что до конца дня он может выкурить всего три, а дел предстоит много. И чувство досады на себя на время затмило все остальное, исчезло острое ощущение ревности, и он опять мог контролировать себя.
— Как у тебя дела? — спросила Наташа.
— Все по плану, документы сдал, отношение положительное, в ноябре надеюсь гулять по Елисейским Полям. Причина для поездки солидная — архив Дягилева… Посмотрим…
— А если сорвется?
— Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Я готовлюсь. В издательстве все в порядке, заказанные статьи делаются. Главное, чтобы уехала ты.
— Мне иногда становится страшно, Юра.
— Это ты напрасно, Наташа.
Из-за соседнего столика на него смотрел Виталий. С ненавистью смотрел, с тоской.
С Наташей Долгушин попрощался у выхода, она пошла к себе в «Интурист», а Юрий Петрович сел в машину.
Ровно через час он должен был выступать во Дворце культуры в устном молодежном журнале.
Юрий Петрович вынул из кейса красную коробочку, раскрыл ее. Золотом блеснула лауреатская медаль.
Долгушин привинтил ее к лацкану пиджака, скосил глаз.
Пришло время, и не стало академика, выпрыгнувшего на волне очередной кампании в 1948 году.
