В роскошном саду раздается веселый смех девочек. Я забыла про экзамен и укрылась в тихой беседке. Но мое отсутствие заметили — теперь передо мной стоит выбор: пересдача или еще хуже. В воздухе кипит напряжение, а атмосфера ставится на волосок между шумным весельем и неудачей....
Дыхание перехватило – к свободному падению невозможно привыкнуть.
Короткий спазм мышц, и вот огромные крылья раскидываются, подхватывая мощное тело, и несут прочь от земли, оставляя на ней тоску. Выше, еще выше, к самым звездам, кажется, вот-вот их можно будет коснуться, к серебристому диску луны, на которой притаился заяц.
«Зайчик!» – хихикнул Эрвин.
Император и сам едва удержал смех – просто потому, что хохот дракона перебудит и напугает половину столицы. Прочь от нее. Над полями, исчерченными квадратиками пахоты, над нитками дорог, которые драконьи глаза видели так же отчетливо, как и днем, над лесами, отсюда похожими на мох.
«А мог бы сейчас лететь с ней», – буркнул Эрвин.
«Не начинай».
Он сложил крылья, устремившись к земле, упиваясь иллюзией опасности. Память – не то благословение, не то проклятие – нарисовала перед внутренним взором не эту землю – мирную, спокойную, – а выжженную, безжизненную.
«Очнись!»
Он взмахнул крыльями, описав крутую дугу, снова взмыл над землей. Последний полет его отца. Воспоминание, без которого император вполне мог бы обойтись – и все же не отдал бы его ни за какие сокровища. Ведь это означало, что его отец в каком-то смысле до сих пор жив и будет жить вечно.
«А можешь и не в каком-то смысле».
Он досадливо рыкнул, описал круг над лесом и устремился к морю. Снова набрав высоту, камнем рухнул в воду – утром местные будут рассказывать, что морские духи грохотали ночью, играя. Позволил воде принять себя, останавливая падение, а потом – вытолкнуть вверх, к воздуху, который нужен даже драконам.
Новый всплеск. Волны стекают по чешуе, короткий миг превращения, и вот уже человек лежит на воде, раскинув руки, смотрит в небо и смеется, сам не зная чему; просто от радости бытия.
