Если говорить по закону — ты, Тихон, имеешь полное право предъявлять претензии об ущербе здоровью и временной утрате трудоспособности. По закону — имеешь.
Тихон явно собрался ответить, но Глеб Николаевич не дал."
"— Подожди. Я не закончил. Хочу, чтобы ты кое-что для себя уяснил, прежде чем мне ответишь. Ты несколько лет ходил с бомбой внутри, ты это понимаешь? По краю ты ходил, по самой кромке. Любое падение могло спровоцировать то, что случилось позавчера. Ты мог банально поскользнуться. Тебя могли нечаянно толкнуть.
Тебе было достаточно просто не слишком удачно упасть. Чтобы пуля сместилась и пережала артерию. Думаю, это был только вопрос времени. Как ты вообще себя сохранил при таком положении пули и твоем характере буйном — я понять не могу, — зав. травмой покачал головой. — Везучий, видать. Очень. Потому что представь себе, Тихон. Ты поскальзываешься. Или тебя толкают. Ты падаешь. На плечо. Ситуация развивается по уже известному сценарию. И какова вероятность, что рядом с тобой окажутся люди, которые быстро поймут, что с тобой произошло? Поймут, среагируют, смогут организовать медицинскую помощь? Думаю, она близка к нулю.
Тебе невероятно повезло, что тебя ударил врач. И что это произошло в двух шагах от хирургического корпуса. Конечно, по закону Колька виноват. А по совести он тебе жизнь спас.
Ответить Тихон снова не успел. Раздался тихий всхлип, и все трое мужчин повернули головы к двери палаты. Там по косяку медленно сползала Серафима Андреевна Тихая.
Первым среагировал Глеб Николаевич — потому что врач.
Подскочил, успел подхватить. А тут и Аристарх подоспел.
— Сима, Симочка, да ты что…
А у Серафимы Андреевны совсем побелели губы, и пальцы тоже — которыми она вцепилась в ворот рубашки мужа. Сдав женщину на руки ее супругу, Самойлов выглянул за дверь. И в коридоре травматологии послышался громкий голос заведующего.
— Маришка! А, это ты, Рита! Сердечного чего-нибудь, сюда, в VIP, живо!
Постовая сестра бегом сорвалась с места.
А потом, удостоверившись, что с Серафимой Андреевной все в порядке, и она пришла в себя, и щеки порозовели, и муж с сыном хлопочут вокруг нее, Глеб Николаевич собрался уходить.
Тихим теперь точно надо побыть узким семейным кругом. Но от двери обернулся и произнес, глядя через всю палату в глаза младшего представителя необычного семейства.
— Ты подумай над тем, что я тебе сказал, Тихон. И дай знать, что решил.
— А тут и думать не о чем, — упрямый взгляд из-под нахмуренных бровей показался Самойлову странно знакомым.
