В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
В друзья им я не лез, так что сосуществовали первые два дня спокойно.
На третий день я прошелся со своими подчиненными, чтобы они не болтались без дела по каструму и не раздражали других солдат, до ближайшей деревни, где якобы мы проводили учения. Жителей там не было, поэтому я разрешил обыскать дома. Как ни странно, в римской армии не приветствуется грабеж местного населения на оккупированных территориях. Точнее, грабить может только государство, и легионеры обязаны заниматься этим, только выполняя приказ. Квинт Цецилий Метелл такого приказа вроде бы не отдавал, так что я действовал на свой страх.
Ничего ценного не нашли, кроме старой глиняной посуды и деревянных грабель, но время провели интереснее, чем в лагере, где обязательно кто-нибудь поднапряг бы моих подчиненных на какие-нибудь работы. Вернулись к обеду. Питались мы отдельно, получая провиант у снабженцев: муку, бобы, брикеты из проса с финиками, изюмом и миндалем и свежее мясо, баранину или козлятину, из расчета грамм триста в день на человека.
"После обеда я разрешил подчиненным заниматься своими делами, покемарил немного, прошелся вокруг города, оценивая проделанные осадные работы.
Я только зашел в лагерь, когда раздались сигналы труб. Подумал, что тревога, но легионеры вели себя спокойно, за оружие не хватались, наоборот, уходили в палатки и оставались там. Вскоре все проходы опустели, только навстречу мне двигались центурион, судя по поперечному гребню на шлеме из коротких красных крашеных конских волос и палке из виноградной лозы в руке, и три легионера в полном боевом облачении и всеоружии. Они остановились, перегородив мне дорогу.
