В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Начнется следствие, да еще какое! Газеты заголосят — да еще как! У Гарика Брюстера сделается сердечный припадок, как пить дать!"
"Нужно сыграть так, чтобы никто ни о чем не догадался. Осип не проболтается никогда и ни за что. Катя… Катя вряд ли сможет что-то доказать, но зато вполне сможет втянуть Инну в долгие и неприятные разборки с прокуратурой и следственными органами.
Ах, как некстати, как это чертовски некстати!..
И, самое главное, она уже никогда и ничего не сможет изменить, потому что все уже случилось, и бессмысленно теперь хныкать и жаловаться неизвестно кому — почему случилось именно с ней!
Впрочем, подумала Инна с холодной насмешкой над собой, собравшейся страдать, покойному губернатору и его жене пришлось еще хуже.
Гораздо, гораздо хуже.
— Давай к дому, Осип Савельич.
— Да уж давно к дому едем. Не скажешь мне, что случилось-то, Инна Васильна?
— Нет.
— Ни слова, ни полслова?
— Нисколько не скажу. Ты только завтра… будь поаккуратней в разговорах.
— Я и так.
— Знаю.
Машина летела теперь вдоль забора, вот и будочка с охранником — проходная, а за ней — охраняемая территория.
Кажется, сегодня вечером Инна отдала бы все, что угодно, лишь бы территория была не просто охраняемая, а бронированная, как корпус подводной лодки.
— Проводить тебя, Инна Васильна?
Это было бы малодушием и уступкой собственной трусости, и она не могла этого допустить.
— Не надо меня провожать, Осип Савельич! Что я тебе, десятиклассница, что ли!..
— Мало ли.
— Ничего не «мало ли»! — строго сказала Инна.
Себя она успокаивала, а не его, и они оба отлично это понимали.
— Завтра приезжай к половине девятого. Мне к девяти в администрацию.
— Добро.
Она выбралась из машины, выволокла свои газеты, дошла до темного крылечка, зажгла свет. Подвесной фонарь качался на цепи, свет метался по крыльцу и дорожке. Осип все не уезжал, и Инна вдруг рассердилась.
Решительно распахнула дверь и махнула ему рукой — уезжай!
Он не уехал.
Из холодного тамбура, который Осип называл почему-то сенями, она открыла вторую дверь — в теплое и чистое нутро «казенного дома», который в данный момент был ее жильем.
Вспыхнул свет.
Кошка Джина, позевывая, сидела в кресле — видно, спала, и Инна ее разбудила. Тоника не было видно. Должно быть, ушел с досады наверх и залез в ее гардеробную, на вещи. Досада оттого, что давеча не удалось поваляться на шубе.
