В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Ни одного, хотя Инна по его макушке видела, какое его грызет любопытство!
— Во сколько вернулись?
— Когда домой приедем, посмотрим на часы.
— А поехали, стало быть, в полдесятого?
— Да.
— Понятно.
Ничего тебе не понятно, драгоценный ты мой Осип Савельич. Ничего тебе не понятно, но я не скажу тебе ни слова и ничего не стану объяснять.
Не скажу, пусть даже твое любопытство прогрызет тебе в черепе дырку.
Все лучше, чем та, что в виске у Любови Ивановны Мухиной.
Инна все смотрела в окно.
— Осип Савельич, пока меня не было, из подъезда никто не выходил?
Осип опять глянул на нее в зеркало.
— Нет. Никого не было.
— А машина? Не подъезжала, не уезжала?
— И машин никаких не было.
— Точно? Ты не спал?
— Я, Инна Васильевна, — выговорил Осип решительно, — по темноте в машине никогда не сплю. Я же не мальчонка тридцати трех лет, не первый год замужем! Я знаю, когда можно спать, а когда можно и по башке получить, если особенно заспишься-то!
— И никто не подъезжал и не уезжал?
— Не подъезжал и не уезжал.
Интересно, в старинных купеческих домах, что на улице Ленина, есть черный ход? И если есть, можно ли через него попасть на улицу? Или там все намертво заколочено еще со времен пролетарской революции, которая, как известно, поставила крест на всяких там черных ходах, галошах и прочей ерунде, относящейся к буржуазным пережиткам?
Если черного хода нет, значит, все время, что Инна ждала на кухне уже мертвую Любовь Ивановну, а потом на ощупь брела по коридору, а потом металась с мокрой от паники и страха спиной, тот человек оставался в доме.
А если этот и есть тот?..
От этой мысли ее вдруг чуть не вырвало.
Нет. Думать она будет потом, когда немного успокоится и Осип привезет ее домой, в ее «охраняемую зону», за забор, где сегодня днем неизвестно зачем стояла темная машина!
Инна покосилась на газеты, разбросанные по сиденью.
Чего бы только она не дала, чтобы синие, как жилы, крючки шариковой ручки не складывались в ее фамилию — Селиверстова, но фамилия по-прежнему была там, на месте.
Завтра Любовь Ивановну найдут. Найдет дочь Катя, которая должна увезти мать в Питер утренним рейсом.
