Она никогда не пила снотворного, поэтому оно подействовало мгновенно – Полина провалилась в сон, как в яму. Да она ведь этого и хотела.
Еще больше она, правда, хотела бы провалиться в сон на все то время, что не будет Георгия, но это было, к сожалению, невозможно. Это время надо было как-то провести, и возня с выставкой была не худшим занятием. Как, впрочем, и любая другая возня – ничто не затрагивало теперь ее душу, все было безразлично.
В первую ночь без него, хотя ей было как-то неловко – не перед ним, потому что его ведь не было, а перед собою, – она все-таки легла спать не на кухне, а в комнате. Удержаться от этого было просто невозможно: кровать манила так, словно сам он спал на ней сейчас, а вовсе не уехал. Правда, Георгий собрал постель и, как можно было догадаться по ее отсутствию в ванной, отнес в прачечную. Но подушка была такая теплая, как будто он только что поднял от нее голову, и одеяло пахло его сигаретами, хотя сигареты ведь он курил обыкновенные, какие все курят, «Винстон», кажется… Но все равно, когда Полина с головой накрылась одеялом, специально не надев свежий пододеяльник, то почувствовала себя так же, как в ту ночь, когда Георгий спал на этой кровати, положив руку ей на плечи. Ну, почти так же, потому что совсем точно так же она без него себя чувствовать не могла.
Но уже через полчаса она поняла, что выдержать это невозможно. Невозможно было лежать под одеялом, которое пахло его сигаретами и окутывало его теплом, невозможно было прижиматься щекой к его подушке… Какой уж тут сон, с ума бы не сойти!
В первую ночь Полина просто перебралась к себе на кухню и до утра лежала без сна, бессмысленно следя, как мечется по стене тень от выросшего под окном клена. Мечется, мечется, потом бледнеет в сером позднем рассвете…
Во вторую ночь она тоже не спала, а в третью наконец нашла снотворное, из-за которого и притащилась в галерею с раскалывающейся от боли головой.
Прежде чем разобрать свою лошадь на подковы и лески, она посмотрела на нее еще немного, покачиваясь с носков на пятки в той единственной точке, из которой было видно, как лошадь пьет воду. Полина успела полюбить лошадь, пока делала ее, и полюбила еще больше оттого, что это ее легкое, почти в шутку выдуманное создание понравилось Георгию.
Потом она отцепила лески от закрепленных под потолком реек и сложила останки лошади в сумку на колесиках, чтобы отвезти домой. Больше девать лошадь было некуда. Метрополитен-музею она явно была не нужна, да и никому не была нужна.
