Для других военачальников, кроме главного командующего, не было запрета созывать общий сбор, однако во все наши десять лет, проведенные под Троей такого еще не происходило.
Агамемнон протолкался сквозь толпу собравшихся сопровождаемый своими микенянами, и взобрался на помост. — Что это тут такое? — потребовал он разъяснений.
Ахилесс учтиво приветствовал его. — Я собрал людей, чтобы говорить с ними о моровом поветрии. Позволишь ли ты обратиться к ним?
Плечи Агамемнона напряглись и весь он будто надулся от смешанной со стыдом ярости — он сам должен был собрать людей, еще много дней назад, и сознавал это. Едва ли он мог сейчас запретить Ахиллу говорить, в особенности пред глазами стольких людей. Разница между обоими была очевидна — Ахилл, владеющий собой и уверенный, и Агамемнон, с лицом красным и сведенным яростью, как сжатый кулак скряги, нависший над толпой, над всеми нами.
Ахилл дождался, пока не соберутся все, и цари, и простые воины. Тогда он выступил вперед и улыбнулся. — Владыки, — молвил он, — властители, подданые греческих царств! Как можем мы воевать, если изнываем от морового поветрия? Мы должны понять, чем разгневали богов и чем заслужили их ярость.
Шепотки и шорохи разговоров — люди уже догадывались, что всему виной боги. Не все ли блага и напасти ниспосылаются их руками? Однако услышать это из уст Ахилла, произнесенное столь легко, было едва ли не облегчением. Его мать была богиней, и кому знать, как ни ему.
Агамемнон ощерился, губы его раздвинулись, обнажая зубы. Он стоял столь близко к Ахиллу, будто готов был столкнуть его с помоста. Ахилл же словно не замечал этого. — Среди нас есть жрец, человек, близкий к богам. Не следует ли нам выслушать его?
Обнадеженный ропоток пробежал по толпе. Я смог расслышать тихое лязгание металла — Агамемнон стиснул собственное запястье, схваченное металлическим наручем.
Ахилл повернулся к царю. — Не это ли советовал ты мне, Агамемнон?
Глаза Агамемнона сузились. В искренность он не верил, как не верил вообще ни во что. Он несколько мгновений разглядывал Ахилла, словно ожидая подвоха. Наконец произнес безо всякой благодарности: — Да, именно это я советовал, — и грубо махнул микенянам: — Приведите сюда Калхаса.
Жреца вытолкнули из толпы. Выглядел он еще безобразнее обычного, с клочковатой, пролысинами, бородой, со свалявшимися и слипшимися от застарелого пота и сала волосами. У него была привычка, прежде чем заговорить, быстро проводить кончиком языка по потрескавшимся губам.
