— Великий царь, царевич Ахилл, вы застали меня врасплох. Я не думал, что… — пугающе голубые глаза метались между двоими военачальниками. — То есть, я не ожидал, что мне нужно будет говорить пред столь многими, — голос его был визглив и прерывист, будто тявканье выбирающейся из гнезда ласки.
— Говори, — приказал Агамемнон.
Калхас, казалось, потерялся, язык его снова и снова проходился по губам.
Звучный голос Ахилла подтолкнул его. — Ты несомненно принес жертвы? Ты молился?
— Я… конечно, конечно же. Но… — голос жреца задрожал. — Боюсь, что то, что я скажу, разгневает кое-кого из присутствующих. Кого-то могущественного и неспособного прощать обиды.
Ахилл, присев, дотянулся до трясущегося от страха жреца и с видом сердечным и доброжелательным похлопал его по плечу. — Калхас, мы умираем. Сейчас не время для подобных страхов. Кто из нас посмеет сказать хоть слово против тебя? Я не скажу ничего, даже если меня ты назовешь причиной. А вы, любой из вас? — он взглянул на собравшихся людей. Те также закачали головами.
— Видишь? Никто в здравом уме не посмеет причинить вред жрецу.
Жилы на шее Агамемнона натянулись, как корабельные канаты. Я внезапно осознал, как необычно то, что царь стоит один. Ранее рядом с ним всегда были его брат, Одиссей или Диомед. Однако сейчас все они стояли вместе с остальными царями и царевичами.
Калхас прокашлялся. — Гадания по птичьим внутренностям показали, что это прогневался Аполлон. — Аполлон. Имя прошелестело по рядам, словно ветер по полю спелой ржи.
Глаза Калхаса впыхнули в сторону Агамемнона, затем вернулись к Ахиллу. Он сглотнул. — Бог оскорблен, как говорят знамения, тем, как обошлись с его преданным слугой. Хрисом.
Плечи Агамемнона словно закаменели от напряжения.
Калхас заторопился. — Дабы умирить его, дева Хрисеида должна быть возвращена без выкупа, и великий царь Агамемнон должен вознести моления и принести жертвы, — он замолк, и последнее его слово прервалось так внезапно, будто его разом лишили воздуха.
Лицо Агамемнона приняло темно-красный цвет — признак крайнего гнева. Казалось, что лишь крайняя гордыня или глупость могли помешать ему признать свою вину, однако он ее не признавал. Тишина была столь глубокой, что я, кажется, мог расслышать как трутся друг о друга песчинки у ног каждого из нас.
— Благодарю тебя, Калхас, — голос Агамемнона разорвал застывший воздух. — Спасибо за то, что всегда приходишь с хорошими новостями. В прошлый раз это была моя дочь. Убей ее, сказал ты, ибо ты прогневал богиню.
