И как бы мне ни было больно, я любой ценой желал бы удержать его от того, чтобы стать таким же опасливым и недоверчивым, как мы все.
Он продолжал смотреть мне в лицо, будто жрец, пытающийся прочитать предзнаменования. Я видел, как на лбу его появилась легенькая складка, знак высшей сосредоточенности.
Что-то содрогнулось во мне, будто треснула по весне ледяная корка Апиданоса. Я же видел, как он смотрел на Деидамию — вернее, как он ее не видел. Такой же взгляд, как и на мальчишек во Фтии, незамечающий, не видящий. И ни единого раза он так не посмотрел на меня.
— Прости меня, — снова сказал он. — Я не хотел. Это было ради тебя. Мне это… мне не понравилось.
С этими его словами во мне угасли последние отголоски отчаяния, которое вспыхнуло, едва Деидамия выкрикнуло его имя. Горло мне перехватило от набежавших слез. — Тут нечего прощать, — сказал я.
Потом мы вернулись во дворец. Большая зала была темна, в очаге дрова прогорели до углей. Ахилл, как мог, привел в порядок платье, но спереди оно было порвано, и он придерживал его рукой на случай, если мы встретим зазевавшихся стражников.
Из полутьмы раздался голос, вспугнувший нас.
— Вы вернулись. — Свет луны не достигал трона, но мы разглядели очертания человека, закутанного в меха. Голос его теперь был глубже и словно бы тяжелее.
— Вернулись, — сказал Ахилл. Я расслышал, что он колебался, прежде чем решился ответить. Он не ожидал так скоро снова увидеть царя.
— Твоя мать ушла. Не знаю куда, — царь помолчал, будто ожидая ответа.
Ахилл ничего не сказал.
— Моя дочь, твоя жена, плачет в своих покоях. Она надеется, ты к ней придешь.
Ахилл виновен — это заставило меня дрогнуть. Его слова были жестки; быть жестким он не привык.
— Жаль, что она надеется на это.
— И правда, жаль, — сказал Ликомед.
Несколько мгновений мы стояли в тишине. Затем Ликомед устало вздохнул. — Полагаю, ты желаешь, чтобы твоему другу отвели покой?
— Если ты не возражаешь, — осторожно сказал Ахилл.
Ликомед издал короткий смешок. — Нет, царевич Ахилл, я не возражаю. — Снова повисла тишина. Я расслышал, как царь поднял кубок, отпил из него, поставил на стол.
— Ребенок должен носить твое имя. Ты это понимаешь? — вот зачем он ждал в темноте, укутанный в свои меха, у умирающего огня.
— Понимаю, — тихо сказал Ахилл.
— И ты клянешься в том?
В повисшем молчании мне стало жаль старого царя. И я был рад, когда Ахилл сказал: — Я в том клянусь.
Старик вздохнул. Но слова его были теперь сухи — перед нами снова был царь.
