Ликомед застонал, будто от боли.
Моя грудь будто опустела и стала хрупка, как скорлупа яйца. Довольно. Не знаю, произнес я это или только подумал. Я отпустил руку Ахилла и бросился к двери. Фетиде пришлось посторониться, иначе я бы влетел в нее. Я выскочил во тьму двора.
— Подожди! — крикнул Ахилл. Чтобы догнать меня, ему потребовалось более времени, нежели обычно, равнодушно отметил я про себя. Должно быть, платье мешало ногам. Он схватил меня за руку и сжал ее.
— Отпусти, — сказал я.
— Прошу, подожди. Прошу, дай мне все объяснить. Я не хотел этого. Мать… — он едва не задыхался. Никогда я не видел его в таком отчаянии.
— Она привела ту девушку в мою комнату. Она заставила меня. Я не хотел. Мать сказала, она сказала… — он путался в словах. — Она сказала, что если я это сделаю, она скажет тебе, где я.
Чего ожидала Деидамия, думал я, когда показывала мне танцы своих дев? Она что, и вправду думала, что я его не узнаю? Я бы узнал его по одному прикосновению, по запаху, я бы и слепой узнал его, по дыханию, по звуку, с каким его ноги ступают по земле. Я узнал бы его и в смерти, и в конце времен.
— Патрокл, — он положил обе ладони на мои щеки. — Ты слышишь? Прошу тебя, скажи хоть что-нибудь.
Но я словно наяву видел ее под ним, ее вздымающиеся груди и округлые бедра. Вспомнил долгие дни тоски по нему, свои руки, обнимающие вместо него пустоту — так изголодавшаяся птица клюет сухую бесплодную землю.
— Ты сделал это зря.
Он вздрогнул от пустоты в моем голосе. Но как еще мог мой голос звучать?
— Твоя мать не сказала мне, где ты. Это сделал Пелей.
Его лицо побелело, будто вся кровь от него отхлынула. — Она тебе не сказала?
— Нет. Ты что, и вправду надеялся, что скажет? — голос мой прозвучал резче, чем я хотел.
— Да, — прошептал он.
Я мог привести тысячу доводов, чтоб развеять его наивность. Он всегда был слишком доверчив; ему за всю жизнь не приходилось опасаться или подозревать. До того, как началась наша дружба, я его за это почти ненавидел, и какие-то искры этой ненависти еще тлели во мне, и сейчас пытались разгореться. Любой другой на его месте сразу понял бы, что Фетида просто добивается своего. Как он мог быть таким глупцом? Злобные слова готовы были слететь с моих уст.
Я уж было собрался произнести их — и не смог. Его щеки пылали от стыда, а под глазами залегли темные круги. Доверие было его частью, так же как его руки или его волшебные ноги.
