И одновременно с нею Ахилл холодно произнес: — Мой супруг.
Я закрыл рот, чтоб не выглядеть, как выброшенная на берег рыба.
— Неправда! Никакой он не супруг! — голос Деидамии взвился, вспугнув усевшихся под кровлей птиц. Несколько перышек упало на пол. Она говорила еще что-то, но за плачем слов было не разобрать.
Ликомед повернулся ко мне, словно ища спасения, как мужчина у мужчины. — Это правда, уважаемый?
Ахилл сжал мои пальцы.
— Это так, — сказал я.
— Нет! — взвизгнула царевна.
Ахилл, не обращая внимания на то, что она его толкала, склонил голову перед Ликомедом. — Мой супруг пришел за мною, теперь я могу оставить твой двор. Благодарю за твое гостеприимство. — Ахилл поклонился так, как это делают женщины. Какая-то часть моего сознания отметила, что он проделал это невероятно красиво.
Ликомед поднял руку, останавливая нас. — Следует сперва переговорить с твоей матерью. Это ведь она отдала тебя мне на воспитание. Она знает про этого супруга?
— Нет! — снова сказал Деидамия.
— Дочь моя! — Ликомед нахмурился — очень похоже на свою дочку. — Прекрати это. Отпусти Пирру.
Лицо ее пошло пятнами и было мокро от слез, грудь тяжело вздымалась. — Нет! — она повернулась к Ахиллу. — Ты лжешь! Ты предал меня! Чудовище! Апатес! — Бессердечный.
Ликомед замер. Пальцы Ахилла сильнее сжали мои. Слова имеют род — и она употребила мужской.
— Что это было? — медленно проговорил Ликомед.
Лицо Деидамии побледнело, но она упрямо вздернула подбородок и голос ее не дрогнул.
— Он — мужчина, — сказала она. И затем: — Мы женаты.
— Что?! — Ликомед схватился за горло.
Я не мог говорить. Лишь рука Ахилла не дала мне упасть.
— Не делай этого, — сказал ей Ахилл. — Прошу тебя.
Это ее, кажется, только разозлило. — Нет, я это сделаю! — Она повернулась к отцу. — Ты глупец! Только я об этом знала! Я знала! — она в доказательство ударила себя в грудь. — И теперь скажу всем. Ахилл! — Она выкрикнула его имя так, будто хотела, чтоб оно донеслось сквозь толстые каменные стены до самих богов. — Ахилл! Ахилл! Я скажу всем!
— Не скажешь, — слова были холодны и остры как нож; они легко пресекли крики царевны.
Я знаю этот голос. Я обернулся.
Фетида стояла в дверях. Лицо ее сияло, будто бледно-голубая сердцевина пламени. Глаза чернели, огромные на бледном лице, и она казалась мне даже выше, чем прежде. Волосы ее были так же блестящи и платье прекрасно, как всегда, но что-то было в ней невообразимо дикое, будто вокруг нее вился невидимый ветер.
