Ты не должен ехать. Тысячу раз я едва не выговорил это. Но вместо того просто сжал его руки, холодные и неподвижные.
— Не думаю, что вынесу это, — наконец сказал он. Глаза его были закрыты, словно он испугался. Я знал, что он говорит не о смерти, но о том кошмаре, который развернул перед ним Одиссей, об утрате своего сияния, угасании своей божественной искры. Я знал, сколько радости приносило ему его воинское умение, рвущаяся наружу живость, которая всегда бурлила в нем. Что бы осталось от него без этого чудесного сияния? Кем был бы он без предназаначения обрести славу?
— Мне все равно, — сказал я. Слова выговаривались с трудом. — Чем бы ты ни стал, я всегда буду с тобой. Мы будем вместе.
— Я знаю, — тихо сказал он, но на меня не взглянул.
Он знал, но ему этого было недостаточно. Печаль была так велика, что готова была излиться наружу, прорвав мою кожу. Если он умрет, все прекрасное и яркое будет похоронено вместе с ним. Я открыл рот, но было уже поздно.
— Я поеду, — сказал он. — Я отправлюсь к Трое.
Его розовые губы, лихорадочная зелень глаз. В его лице не было ничего неявного, смутного, все четко, ясно. Он как родник, золотой и сияющий. Завистливая Смерть, испив его кровь, снова обретет молодость.
Он смотрел на меня, и глаза его были глубоки, как земные недра.
— Отправишься со мной? — спросил он.
Бесконечная боль любви и печали. Возможно, в какой-нибудь иной жизни я бы отказался, закричал бы, вцепившись в собственные волосы, и заставил бы его принять судьбу в одиночку. Но не в этой. Он поплывет к Трое, и я последую за ним даже на смерть. — Да, — прошептал я. — Да.
Облегчение отразилось на его лице, он потянулся ко мне. Я позволил обнять себя, позволил прижаться, близко-близко, чтобы ничто не могло вклиниться между нами.
Слезы пришли и ушли. Над нами проплывали созвездия, и луна совершала обычный свой путь по небу. Мы лежали, без сна, как натянутые струны, и так прошли часы.
Когда наступил рассвет, он вскочил. — Я должен сказать матери, — сказал он. Лицо его было бледно, а глаза потемнели. Он будто сделался старше. Во мне росла паника. Не иди, хотел я сказать. Но он набросил тунику и ушел.
Я снова лег и старался не думать об убегающих минутах. Еще вчера у нас их было предостаточно. А теперь каждая была, словно вытекающая из раны кровяная капля.
В комнате засерело, затем посветлело. Постель без него казалась холодной и слишком большой. Я не слышал ни звука, и это беззвучие пугало. Как могила.
