Я ощутил, как оно врывается в мое тело, высасывая кровь из вен, словно стремясь выпить меня всего. Я съежился — так сильно, как только мог.
Темная борода Одиссея оказалась осыпанной маленькими щепочками от сломанной двери. Он поднялся. — Приветствую тебя, Фетида.
Ее взгляд упал на него, как взгляд змеи на добычу, кожа ее засияла. Воздух вокруг Одиссея словно бы задрожал, как от удара ветра. Диомед, все еще находившийся на полу, начал отползать. Я же зажмурился, не желая видеть, как Одиссея разорвет в куски.
Тишина, я, наконец, решился открыл глаза. Одиссей был цел и невредим. Фетида стиснула кулаки так, что они побелели, глядеть на нее уже было не больно.
— Сероокая дева всегда была добра ко мне, — сказал Одиссей едва ли не извиняющимся тоном. — Она знает, зачем я здесь; она благословила меня и осенила своей защитой.
Я словно пропустил мимо ушей часть их беседы — и теперь попытался вникнуть в ее суть. Сероокая дева — богиня войны и воинского искусства. Говорили, что более всего она ценит изворотливый ум.
— У Афины нет дитяти, которое она могла бы потерять, — исторгнутые горлом Фетиды слова словно повисли в воздухе.
Одиссей не дал себе труда ответить, лишь повернулся к Ахиллу. — Спроси ее, — сказал он. — Спроси, что ей известно.
Ахилл сглотнул, звук отдался в тишине комнаты. Его взгляд встретился со взглядом черных глаз матери. — Правда ли то, что он говорит?
Последние отблески ее огня угасли; осталась лишь холодная мраморность. — Это правда. Но есть нечто худшее, о чем он не сказал. — Слова падали, бесцветные, как будто их произносила статуя. — Если ты отправишься к Трое, то уже не вернешься назад. Ты умрешь молодым.
Ахилл побледнел. — Это известно наверное?
Это первое, что спрашивают все смертные — не веря, поражаясь, страшась. Может ли быть какое-нибудь смягчающее условие?
— Это известно наверное.
Если бы он тогда взглянул на меня, я бы не выдержал. Я бы зарыдал, и рыдал бы без конца. Но его взгляд был прикован к матери. — Что мне делать? — прошептал он.
Легкая дрожь прошла по ее лицу, будто рябь по водной глади. — Не проси меня делать этот выбор, — сказала она. И исчезла.
Не помню, что мы сказали потом тем двоим, как мы ушли, как вернулись в нашу комнату. Я помню лишь его лицо, как туго натянулась кожа на скулах, как залегла складка между бровей. Плечи его, всегда расправленные, сейчас поникли. Горе вливалось в меня, я задыхался от горя. Его смерть. Я чувствовал, что начинаю умирать, даже просто думая об этом, лечу в слепое черное небо.
