Автор
Серая тьма Боли окутывала Чаризу. Воспоминания обрушиваются на нее: зловещий голос, холодная каменная клетка. Затем она вспоминает, как вломили ее и забрали в плен. Но почему она здесь? Уинчестер, февраль 1821 года — все это кажется вымыслом, но боль — она реальна. Чариза чувствует себя дрожащей и молящейся за каждый кусочек свежей жизни перед ненавистным заключением....
Возможно, им следовало бы подумать над таким способом лечения. Даже если бы метод не сработал, пациенты не были бы на них в обиде. Ты, черт возьми, прикроешься наконец? — сорвался он на крик.
Чариз подняла пелерину и демонстративно бросила ее на пол.
— Нет.
Плавно она присела на бок, изящно вытянув ноги. Будь перед ним более опытная женщина, он бы решил, что это особая уловка, прием обольщения.
Он не будет на нее смотреть. Он не будет на нее смотреть.
Но он не мог отвести от нее глаз.
Рубашка задралась, обнажив узкие лодыжки и точеные икры.
В сознании его словно со стуком захлопнулась дверь перед этими воспоминаниями. Он причинил ей боль и опозорился. Он не смог бы пройти через все это вновь даже за все золото мира.
Чариз опустила ноги на пол и встала. По-прежнему с искушающей медлительностью. Увы, подол рубашки закрыл босую ногу. Но, да поможет ему Бог, один вид ее пальца на ноге, такого розового и совершенного, заставлял его думать о жарких схватках и мятых простынях.
"Даже в те, первые годы в Индии ни одна женщина так сильно его не возбуждала. Он судорожно сглотнул и заставил себя сказать то, что должен был сказать:
— Чариз, мы это уже проходили. Тут ничего не поделаешь.
Он старался говорить спокойно, разумно, сдержанно. Что было непросто, когда сердце колотилось, как бешеное, и он не мог оторвать взгляда от женщины, стоявшей всего в нескольких футах от него. Один шаг в ее направлении, и он может схватить ее.
— Это ты так говоришь, — тихо сказала она.
У нее всегда такой хриплый голос? Или у него что-то случилось со слухом? Он сжал кулаки, моля небо дать ему сил.
— То, что случилось… изменило меня. Я не полноценный мужчина.
Эти греховно густые ресницы прикрыли вуалью ее глаза. Он не помнил, чтобы до сих пор видел кого-то в таких мельчайших подробностях. Было так, словно весь свет мира светил лишь на нее.
— Той ночью ты производил впечатление полноценного мужчины, — спокойно сказала Чариз.
Боже милосердный. Как могла она напоминать ему об этом? Это должно было произойти всего раз. Но член его шевельнулся.
— Ты знаешь, что я имею в виду, — огрызнулся он.
— Ты знаешь… Что ты делаешь, черт возьми?
— Расплетаю косу, — как ни в чем не бывало, ответила Чариз.
— Не смей, — сдавленно прорычал он.
— Мне надо расчесать волосы щеткой и поднять их наверх.
— Черт тебя дери, ты не для этого их распускаешь.
Желание становилось невыносимым.
