В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Трубы и гидроагрегаты поросли чудовищными слоями ржавчины, стены гнили и рассыпались.
В сыром ортогональном мешке, обложенном каменными блоками, горела лампа в мутном плафоне. Люди с опаской поглядывали на нее, рассасывались по стенам. Наличие электричества вызывало у них недоумение.
Впрочем, в этих странных катакомбах всякое могло быть. Допустим, где-то неподалеку находился бункер, бомбоубежище, подземный склад или что-то в этом духе. Немцы убежали оттуда и не отключили генератор.
Но следовало держать ухо востро.
Бойцы выжидали, Возницкий сдерживал овчарку. Ему пришлось надеть на нее намордник.
Осторожность превыше всего! Если люди из компании Менделя слышали шум боя, то могли сделать выводы, оставить засаду.
Малахов переглянулся с Голубом. Тот понятливо кивнул, перебежал по стенке к широкому арочному проему, залег за бетонным порожком.
Люди по одному подбегали к проему, занимали позиции. В том, что они видели, оптимистичного было мало.
Зал оказался вместительным, вполне подходящим, например, для размещения делегатов съезда нацистской партии. Возможно, какие-то сборища такого рода здесь и проводились. На стене еще не выцвел транспарант, восхваляющий победы фюрера над ордами первобытных большевиков. В дальнем конце имелось даже возвышение вроде сцены.
Под ним стояла вода, бурая, протухшая, напитанная ржавчиной. Она наполняла весь зал, от входа до выхода, смотрелась страшновато. Совершенно невозможно было понять, насколько глубок этот бассейн. Вода была везде, от края до края. Только справа, в полуметре над водой, в стене имелся продольный выступ шириной не больше десяти сантиметров.
В дальнем проеме вроде было чисто. Овчарка повизгивала, явственно намекала на то, что эта дорога единственно верная.
— Ни хрена себе! — пробормотал Еремеев. — Но надо идти, товарищи. Другого пути у нас нет. Ведь фрицы как-то тут прошли и даже однорукого Менделя переправили.
Форсирование такой вот водной преграды вылилось в затяжную и мучительную процедуру. Голуб ковырялся в груде досок и ворчал под нос, что совсем недавно здесь уже кто-то хозяйничал и выбрал самое лучшее. В итоге он отыскал двухметровую жердину и с ней отправился в опасный путь.
