В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Хвататься за автомат было поздно. Капитан врезал фонарем по челюсти немца, но тот уже навалился на него, что-то злобно бубнил. Фонарь откатился в сторону и уже ни черта не освещал.
Немец ерзал на нем, пытался всадить лезвие в глаз, торжествующе рычал. Никольский извернулся, резко высвободил локоть. Лезвие отлетело в сторону и звякнуло. Ага!..
Но радоваться было рано. Немец и не думал покидать насиженное место. Он схватил Никольского за горло, стал душить, давил коленом в пах, стопой выворачивал голень.
Дыхание у Павла перехватило, розовые круги плясали перед глазами. Он из последних сил вцепился в указательный палец противника и резко вывернул его. Немец взвыл, затряс башкой. Хватка на горле ослабла. Никольский извернулся, толкнул немца бедром и наконец-то смог вздохнуть.
Немец треснулся головой о каменный пол. Теперь уже Павел навис над ним, бил кулаком по челюсти, размалывал ее в крошево, в исступлении колотил в одно и то же место. Он откинулся в изнеможении, задел рукоятку упавшего ножа, сжал ее и всадил лезвие в вибрирующую грудь.
Капитан лежал лицом в потолок, ничего не чувствовал, слышал отдаленные крики, топот, голоса. Кто-то вылизывал его щеки, губы, подбородок, издавая при этом утробные урчащие звуки. Что за телячьи нежности?
Павел обнял собаку, вцепился в густую шерсть, стал гладить, теребить. Овчарка заскулила.
— Елка, уйди! Что ты к нему пристала? — пропыхтел Возницкий, оттаскивая свое чудо от капитана. — Дай человеку умереть спокойно.
Нет уж, не дождетесь! Он схватился за стенку, взгромоздился на пятую точку. По коридору сновали люди, горели фонари.
— Командир, ты жив? Это я, Кобзарь. — Старший лейтенант пристроился рядом, сунул в рот сигарету и стал ее жевать, забыв подкурить. — Ты в порядке?
— Угу, все в норме. — Павел закашлялся, его горло продолжала сжимать стальная удавка. — Еремеев жив?
— А то, — донеслось из темноты, и Виталий плюхнулся на пол с другой стороны.
«Наша Родина только в атаку и может послать, — пронеслась в голове капитана крамольная мысль. — А то и куда подальше».
— Хорошо, мужики, поживем еще. Кобзарь, не будь эгоистической сволочью! Мне тоже дай сигарету и прикури.
Они сидели молча, дымили, приходили в себя. После боя нет другого наслаждения.
