В тени городских фонарей, Маша чувствует острый шок от реальности: ее гипнотизирует холодный взгляд и уверенность в собственной правоте. Но внутри у нее растет ненависть — к его лжи и к своему собственному бездействию. Как бы далеко она ни побежала, каждый шаг таит опасность: он может догнать и перерезать шею в любую минуту. Этот мир, казалось бы, идеален — но как же больно оказаться под его маской благосклонности....
Оксана моя гражданская жена и мать моего сына. Она моя другая жизнь, которая тебя не касается! Тебе мало того, что я тебе даю? — а мне становится смешно. И я смеюсь, запрокидывая голову.
— То есть ты даже не станешь оправдываться и рассказывать мне, как тебе плохо живётся с женой, или о том какая она сука, и вы живете только ради ребенка?! Ни одного оправдывающего фактора?
— Нет, я вообще ничего не собираюсь обсуждать с тобой. Для тебя этой стороны моей жизни не существует! Ты даёшь мне интим, расслабление, удовлетворение необходимых потребностей, энергию и помогаешь забыться.
— Нет! — вновь допиваю мартини и с грохотом ставлю бокал на стойку.
— Кажется, ты не понимаешь, — ухмыляется Романов, отталкивается от дивана и идёт на меня. — Я не спрашиваю твоего желания. Ты принадлежишь мне и делаешь, что я хочу. Пока мне не надоест! — его глаза темнеют, становясь черными, а голос — стальным.
— Этого не будет! Я не умею делить мужчину, либо ты только мой, либо… — сглатываю, когда он подходит вплотную.
— Кажется, ты не слышишь меня. У тебя нет выбора! — я пьяна, комната кружится и нет сил сопротивляться, но я собираюсь, размахиваюсь и даю ему пощёчину, со всей силы и с удовольствием наблюдаю, как по его щеке расползается красное пятно. Размахиваюсь ещё раз и бью по другой щеке, чувствуя, как отбиваю ладонь. Романов хватает меня за скулы и больно сжимает.
— Все, удовлетворена?
— Нет! Отпусти, мне противны твои касания! — шиплю ему в лицо.
— Заткнись! — рычит мне в губы, кусая больно нижнюю, сильнее вжимая, лишая дыхания. У меня все плывет перед глазами. Ещё немного и из глаз хлынут слезы, которые я пытаюсь удержать. Мне хочется рыдать от бессилия и безысходности. Ведь он не шутит — Романов действительно считает меня своей вещью.
— А что если — да! — дерзко отвечаю и в ту же секунду жалею. Он сильнее сжимает мои скулы, причиняя боль, а темные глаза загораются яростью. И мне становится страшно. Нет не от его реакции. А от того что Романов сломает меня и действительно превратить в безвольную игрушку. А я не хочу! Лучше сдохнуть от тоски и боли.
