Но если тебе захочется от него чего-нибудь еще, то сейчас ты волен сделать выбор по своему усмотрению.
— А ты, случаем, говоришь не о сексе?
Тип разочарованно мотнул головой.
— Твой кругозор очень ограничен, друг мой. В твоем распоряжении человеческая жизнь — самое большое и поразительное творение Бога, — и единственное, что тебе приходит в голову, — это просто отодрать его.
— А на что мне человеческая жизнь?
Джозеф снова посмотрел на юношу, на лице которого застыл ужас.
— Но я не хочу этого знать, — возразил он.
— Потому что боишься. Боишься последствий, того, что можешь быть наказан, либо просто чувства вины.
— Это вполне нормально — бояться таких вещей.
— Нет, Джозеф, это не так.
Молодой человек даже не обратил внимания на то, что этот тип назвал его по имени: в тот момент он был слишком занят тем, что то и дело переводил свой взгляд с незнакомца на юношу и наоборот.
— А не ты ли сам говорил, что можешь сделать это, можешь лишить кого-либо жизни, и никто никогда не узнает об этом?
— Никто? А как же ты?
— Вспомни, это я похитил и привез его сюда. И потом, именно я закопаю его труп…
Джозеф опустил голову.
— И никто не узнает об этом?
Джозеф долго смотрел на свои руки; его дыхание учащалось по мере того, как его охватывала странная эйфория, незнакомая ему прежде.
— Я хочу нож, — сказал он.
Тип отправился за ним на кухню. Джозеф тем временем пристально посмотрел на юношу, который, рыдая, направил на него свой полный немой мольбы взгляд. Но молодой человек открыл для себя, что оставался совершенно равнодушным при виде этих беззвучных стенаний. Когда ему исполнится пятьдесят и болезнь его отца и деда завладеет им, некому будет оплакивать его смерть. Для окружающего мира он навсегда останется богатым повесой, не заслуживающим никакого сострадания.
Тип возвратился с длинным острым ножом и вложил его Джозефу прямо в руки.
— Нет ничего более приятного на свете, чем лишать кого-либо жизни, — заметил он. — Не какого-нибудь конкретного человека, как, например, врага или того, кто причинил тебе зло. Но человека вообще. Это делает тебя таким же могущественным, как сам Господь.
И, оставив Джозефа одного, он вышел прочь и закрыл за собой дверь.
Нож сверкал, освещаемый скользившим между разбитыми ставнями лунным светом. Юноша извивался, и Джозеф по звукам и даже запахам мог ощущать его смертельную тревогу. Кислое дыхание, вспотевшие подмышки.
