Солнце ярко светило через раскрытые окна домов, дымка витала над городом. Муха отметил про себя, что время давно вышло за пределы нормальных расчетов, а тень продолжала удерживать его в своем густом и холодном царстве. Время здесь шло как по воде — бесшумно, безжалостно медленно....
Муха отдал детям несколько конфет и подарил какому-то пацаненку старенький перочинный ножик.
Волков ворча расстался с полурастаявшей шоколадкой, что хранил в кармане ко все никак не наступавшему обеду.
Кое-как мы прорвались сквозь детишек и шмыгнули в переулок. Пройдя узкой дорожкой, попали на соседнюю улицу.
— Это здесь, — сказал Муха, — наш первый «друг» будет ждать нас вон в той чайхане.
Чайхана представляла собой низкое глинобитное строение у развилки дорог. К ней приладили широкий навес из тростника, под которым стояли несколько столиков с табуретами.
— Вы упомянали четверых, товарищ лейтенант, — напомнил я. — Почему первый именно этот?
— Джамиль? — Повернулся ко мне Муха. — Остальные — просто местные. Они рассказывают слухи и последние новости. Говорят, что видели. Но поверхностно. А вот Джамиль… Джамиль другое дело. Это тот еще фрукт.
Когда мы вошли в чайхану, нас тут же окутал душистый аромат чая. Нос принялся щекотать жирный запах жареного курдючного сала.
Внутри чайханы было бедненько, но чисто и опрятно.
В большой общей зале были неровные, немного пузатенькие беленые стены и утоптанный в камень земляной пол. Стены украсили цветастыми, но тускловатыми от пыли коврами.
У входа стояла лавка, на которой покоился красивый кальян.
А у дальней стены, в центре стоял большой глиняный очаг; на его огне на железной треноге грелся пузатый самовар.
Было здесь еще несколько низеньких деревянных столов с еще более низкими табуретками. За одним сидели какие-то афганцы. За дальним — седой старик.
В углу я увидел полки с глиняными пиалами и жестяными банками чая. На столах — потертые скатерти в ярких крапинах. Табуреты застелены грубой тканью.
Из широкой арки, завешенной полосатым пологом, видимо, была кухня.
Над очагом, почти под самым потолком я заметил черно-белую фотографию. На ней оказались запечатлены двое мужчин. Один — полноватый и низенький, но улыбчивый афганец лет двадцати пяти. Рядом — советский офицер. Позируя, они обнимались, глядя в объектив.
Муха шагнул с порога, и каблуки его кожаных сапог защелкали по утрамбованной земле.
В кухне немедленно началась суета. Наружу выглянул полный бородатый мужчина.
