Солнце ярко светило через раскрытые окна домов, дымка витала над городом. Муха отметил про себя, что время давно вышло за пределы нормальных расчетов, а тень продолжала удерживать его в своем густом и холодном царстве. Время здесь шло как по воде — бесшумно, безжалостно медленно....
— Так кто ж о нем не слышал? Там, вроде как, ваши с душманами дрались. Под землей дрались. Даже слышал…
Афганец осекся. Он явно хотел упомянуть о погибшем ребенке, но не решился. Вместо этого решил сгладить углы.
— Слыхал, там много плохого было. В этих сухих колодцах."
"— Было, — кивнул Муха. — И я там тоже был.
Джамиль побледнел.
— Слушай, дорогой друг, — Муха взял пиалу, поиграл ею навесу, гоняя чай по кругу, — а не знаешь ли ты, кто мог предупредить душманов о том, что мы там будем? Не слышал ли ты каких новостей о том, что местные жители ходили в ту ночь в кяризы с оружием?
Джамиль нервно прыснул.
— Не слышал, дорогой друг. Клянусь бородой Пророка, не слышал.
— Точно? — Муха сузил глаза. — Мы, знаешь ли, в ту ночь, когда все кончилось, еще некоторое время наблюдали за вашим кишлаком. И заметили четверых мужчин, возвращавшихся в него после боя. А ты, дорогой Джамиль, знаешь всех в этом кишлаке. Знаешь, кто ходит воевать, а кто нет.
Теперь Джамиль вспотел.
— Ты, товарищ Борис, спрашиваешь плохие вещи. Если скажу, меня и зарезать могут…
— Имена. Где живут? — отрывисто проговорил Муха.
— Товарищ Борис…
— Имена…
Джамиль украдкой осмотрелся. Потом подался к нам с Мухой.
— Я рискую головой… и…
— Два пуда соли окупят этот риск? — спросил я тихо.
Муха удивленно зыркнул на меня. Взгляд Джамиля стал еще удивленнее.
— Ты сможешь использовать ее долго, — продолжал я. — Или выгодно продать. Если будет твоя воля.
— Голова мне ценнее… — пробурчал Джамиль.
— Ну тогда… — Я поднял кинокамеру, которая стояла на полу у моего табурета, и поставил ее у ног Джамиля. — Вот. Кинокамера. Записывает фильмы. Пленкой заправлена под завязку. Уверен… В нынешних условиях у тебя найдется покупатель на такую редкость.
Джамиль уставился на громоздкий прибор. Потом сглотнул.
Лицо его по-прежнему оставалось испуганным, но глаза загорелись настоящей жадностью.
Он снова подался к нам. Заговорил очень тихо, едва слышным шепотом:
— Товарищ Борис… Клянусь Аллахом, я не враг.
