В холодном подвале жарится тоска и непрекращающаяся боль, но Василина продолжает сопротивляться темпу террора. Здесь воздух дышать невыносимо гадок, но в камере у неё есть одно преимущество — свобода мысли. Ночь настолько черная, что она кажется почти живой. Василина решает сделать этот день особенным и вместе с собой найдётся способ противостоять захлёстывающему злу....
Обдумать всё после купален у меня не особо получилось. Под бдительным присмотром Фархи, работающие там служанки пару часов меня усердно парили, мазали кремами и маслами, мяли, купали, снова мазали… И когда наконец-то отпустили, то на мою тюрьму дворцового типа уже давно опустилась ночь. И хоть спать мне на нервах не особо хотелось, но ведь у меня надсмотрщица имеется, которой хозяин велел сделать всё, чтобы на аукционе все толстосумы, глядя на меня слюнями изошли и деньгами начали швыряться.
Лучший товар сай Кайтана должен быть выспавшимся и бодрым, а если не хочет, то усыпим.
На этот раз ко мне не применяют никаких внушений, к которым я постепенно приобретаю всё большую устойчивость, а обходятся элементарным снотворным, которое меня откровенно заставляют выпить.
А на рассвете Фарха меня будит и спа процедуры начинаются по новой. Заканчивается всё тем, что меня приводят обратно в мои комнаты, наряжают в воздушное полупрозрачное многослойное платье нежно-персикового цвета, и усаживают перед зеркалом, чтобы довести образ хрупкого нежного цветочка до идеала.
Вот только удовольствия от этого я никакого не испытываю… Это ведь совсем не я. Я не такая. Едва заметный макияж, делает меня слишком юной, нежной, воздушной, наивной даже, таких только на руках носить… да вот глаза всё портят.
Пускай не смотрят. Мне это не нужно. Пускай верят искусно созданной картинке.
Когда служанки как раз заканчивают расчёсывать мои волосы, собрав на затылке в какое-то воздушное подобие пучка, который потом скорее всего распустят, в комнату заходит сай Кайтан собственной персоной.
Проверить пришёл? Или уже пора, и он за мной явился?"
"Мужчина подходит ближе и становится позади меня, наблюдая как служанки закрепляют мою причёску заколками с жемчугом и отступают, завершив наконец колдовать над моим внешним обликом.
– Встань, – приказывает он. Слово неприятно царапает гадостным воспоминанием, но к моему облегчению никаким воздействием, кроме приказного тона, не приправлено.
Правда, это мало что меняет. Я всё равно вынуждена слушаться.
