В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
— Вы понимаете, насколько это мерзко — то, что вы намереваетесь сделать?
— Увы, — сказал Пушкин. — Превосходно представляю, и все внутри меня вопит от презрения к себе… Но я сейчас не дворянин, не благородный человек — я чиновник, озабоченный скорейшим отысканием истины. То, с чем я к вам пришел, невероятно важно для меня… и не только для меня. Поэтому я пойду на все, как бы подло это ни выглядело, как бы мерзко ни смотрелось… Обдумайте все, мирза, человеку с вашим острым умом много времени не понадобится. Я же не прошу у вас выдавать ваши секреты — мне нужен совет и объяснение… Так как же? Или послать за жандармами?
Он демонстративно вынул брегет и следил за секундной стрелкой.
— Надумали что-нибудь?
— У вас лицо человека, который не преминет осуществить свою угрозу…
— Будьте уверены. Человек, у которого нет выбора, обычно решителен и безжалостен…
— Странный вы юноша, — сказал мирза Фируз, по-прежнему не сводя глаз с перстня. — И большая удача для вас, что вы ухитрились меня заинтересовать… Только не думайте, что я испугался ваших угроз.
— Приобрел по чистой случайности, — сказал Пушкин. — И успел подметить, что отчего-то его опасаются оживающие под заклинания чернокнижников статуи… быть может, у него есть и другие достоинства? Вы ведь знаете это кольцо, вы от него не можете глаз отвести… Полное впечатление, что вы, не моргнув глазом, велели бы вашим слугам меня зарезать ради него, невзирая на последствия… но вы же знаете, что его нельзя отобрать силой… Верно?
— Воистину, мир перевернулся, — сказал перс.
— Со мной?
— С вами, европейцами…. но, пожалуй что, и с вами. Вы ведете себя в совершеннейшем противоречии с привычками и традициями вашего атеистического, «просвещенного» века…
— Потому что насмотрелся вдосталь многого, что эти традиции и привычки опровергает напрочь, — сказал Пушкин. — Избавьте меня от более подробных разъяснений, я не вправе…
— Неужели вы хотите сказать, что и у вас существует служба… — на его лице появилось крайнее изумление.
— Я сказал только, что умному достаточно, — ответил Пушкин. — Домысливайте сами. Быть может, вы понимаете теперь мою безжалостность и готовность совершить совершенно бесчестные вещи?
— Что вам нужно?
— Меня интересуют джинны, — сказал Пушкин. — Не те вульгарные узники медных кувшинов из арабских сказок, что покорно исполняют все дурацкие желания, а настоящие.
