Автор
В апреле 1827 года Лондон переполняется праздничным вихрем, и Николас Чаллонер, известный повеса, покидает свой обычный мир для участия в балу дебютанток. Его присутствие вызывает необъяснимое шоковое замешательство — кого же ожидалось на подобном собрании? Вопросы разносятся по столам, как воздушные платья танцующих дебютанток....
В обветшалой усадьбе, населенной своевольными детьми и еще более взбалмошными взрослыми.
Маркиз редко говорил о своем детстве. Слишком мало приятных воспоминаний оставили у него те дни.
Рейнло всегда считал свое воспитание неопровержимым доводом против ценности института брака. Его родители питали нескрываемое отвращение друг к другу. С каждым годом юный Николас все больше ненавидел отца, а когда вырос достаточно, чтобы составить независимое суждение, преисполнился презрением к своей мелочной, избалованной, самовлюбленной матери.
"В их доме всегда бурлила толпа; не было конца череде бесконечно сменяющих друг друга разнузданных мужчин и женщин, детей, любовниц, слуг, родственников и прихлебателей. Изощренные политические интриги, достойные дворца османского султана, отравили детские годы Николаса. До одиннадцати лет единственным утешением мальчику служила любовь Элоизы, но подлец Демарест совратил сестру и отец навсегда отослал ее из дому.
Нет, Рейнло нисколько не прельщали сомнительные радости семейной жизни.
Антония смерила Рейнло взглядом, полным настороженного любопытства.
— Я не так представляла себе вас ребенком.
Рейнло знал, что Антония думает о нем в его отсутствие — возможно, проклинает. Но ее признание обрадовало его. Если он уже занимает мысли мисс Смит, то вскоре сможет занять и место в ее постели.
— А что вы себе воображали?
На губах Антонии мелькнула усмешка.
— Что вы с самого детства были исчадием ада, любимцем сатаны.
С каждым мгновением мисс Смит держалась все свободнее, раскованнее. Она наклонилась, чтобы подобрать опавший лист, и на этот раз уже не вздрогнула, задев плечом Рейнло.
Сквозь тонкую ткань рубашки маркиз почувствовал тепло ее тела. Его захлестнуло желание, но он вновь подавил в себе порыв схватить ее в объятия.
Нет, еще не время…
Он тихонько рассмеялся, ничуть не обидевшись на слова Антонии.
— Я был самым обычным ребенком.
— Сомневаюсь. — Зажав под мышкой хлыст, Антония принялась рассеянно рвать листок. Обрывки полетели ей под ноги, на тропинку. — Я всегда считала вас одиноким волком. А теперь выясняется, что у вас целый выводок братьев и сестер.
Рейнло пожал плечами. Он готов был говорить о своей семье в угоду Антонии, зная, что эта невинная с виду беседа успокаивает страхи девушки.
— Я и есть одинокий волк. Только так мне удалось сохранить рассудок в окружавшем меня бедламе.
