В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
– Мне Макс сказал, что подошел какой-то “ферт в плаще”. Витек, это ты подходил? А, Витек?
– Я… блин…
– Зря ты подходил, – заключил Архипов. – По проселку долго еще?
– Направо. Второй поворот. Третий дом от угла, забор каменный. Только он тебя все равно уроет, с-сука!
– Володя, – спросила Маша Тюрина, – что ты хочешь делать? Ты не представляешь себе, насколько это страшные люди! Когда тетя умерла, они самые первые пришли, я ее даже похоронить не успела. Они пришли как к себе домой, понимаешь? Они знали, что я… сдамся без боя, они… очень сильные и страшные, Володя.
– Я сильнее и страшнее, – заявил Архипов холодно. – Или ты тоже веришь во всю эту галиматью, вроде трех планов бытия и вселенской струны, на которой играет душа?
– Какая… струна? – оторопело спросила Маша. – При чем тут струна? Откуда ты ее взял?!
Архипов чуть было не сказал: “Да это мне полчаса назад Лизавета опять наболтала!..”
Но все-таки не сказал. Получалось, что он не только верит во всю “эту галиматью”, но даже активно ее пропагандирует.
Он притормозил, обернулся и за волосы поднял Витька. Тот сморщился и зашипел.
– Этот дом?
– Этот. Ну все, блин! Докатался ты!
Забор был красного кирпича и, как полагается, до неба. Архипов опустил стекло и посидел, приглядываясь и прислушиваясь.
Глухо падали в траву тяжелые летние капли. Осенние капли дождя никогда не падают с таким сочным и довольным звуком. Где-то лаяла собака, довольно далеко. Сосны за крепостной стеной стояли неподвижно, длинные тени, переломленные забором, доставали другой стороны улицы.
– Люблю природу, – сказал Архипов и потянулся – специально для Маши. – В этом мы с Анатолием Петровичем похожи."
"Еще в одном вопросе они были точно похожи – пожалуй, Архипов тоже хотел бы с ней жить.
Когда он увидел ее в первый раз в залитой светом Лизаветиной комнате, в этой штуке с горлом и без рукавов, он сразу все про себя понял. Зря Лизавета приписывала ему благородство души. Нет никакого благородства и никогда не было! Маша Тюрина слишком выбивалась из “холостяцкого флэта”, в который превратилась его жизнь.
