В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
– Большая темная машина, – вымолвила она наконец, – с такими… черными стеклами. Я все время думала… мне все время казалось, что-то там не то… Знаешь, когда кто-то смотрит тебе в затылок и волосы дыбом встают.
– Да. Знаю.
– Это ты смотрел.
– Я. Я потом тебя проводил до этой… квартиры. Все очень просто.
– Просто, – повторила Маша Тюрина. – А сейчас куда мы едем?
– Маш, – вместо ответа спросил Архипов, – когда Лизавета затесалась в эту… секту?
– Давно, – быстро сказала она. – Сначала все это было очень… мило. Я даже радовалась, что к ней приходят друзья и подруги, все не так одиноко, я же в больнице работаю, сутками домой не прихожу.
Оттого, что она назвала его по имени, у него из головы вылетело все остальное.
– Ты… слышишь меня? У нее тогда сердечная болезнь обострилась, а все из-за дневника… Тетя дневник покойного мужа из рук не выпускала, и вдруг он пропал.
Архипов некоторое время соображал, как именно нужно ответить на этот вопрос.
– Да-а, – произнес он, сообразив, – слышу.
Маша Тюрина, медсестра пятнадцатой горбольницы, первой, если он правильно запомнил, хирургии, здравомыслящая, вменяемая, двадцати четырех лет от роду, перепугалась так, что схватилась за руль “Хонды”.
“Хонда” вильнула.
– С ума сошла? – рявкнул Владимир Петрович.
– Откуда ты про него… знаешь? Он тебя… ты встречался с ним?
– Он тебя, с-сучару, на куски порвет, – прошипел с заднего сиденья Витек, – он от тебя… с-соплей не оставит… он…
– Что за концерт! – упрекнул Архипов.
Тинто Брасс свесил голову к Витьку и лениво гавкнул."
"– Так что Добромир?
– Это страшный человек. Негодяй. Подонок. Он сказал тете, что оставит ее в покое, если я… если она… – Маша сильно вздохнула, – если я стану с ним жить. Это уже в конце было, когда они слишком насели на нее, и она перепугалась. Она-то ведь тоже думала, что это милые и очаровательные люди.
“Нет, – подумал Архипов, – Лизавета была взбалмошной и экзальтированной, но она никогда не была дурой, это уж точно”.
Маша Тюрина тоже не похожа на дуру, но вполне возможно, что ей не хватало времени разбираться, кто там приходит к тете и чем занимается. А потом стало уже поздно.
– Я… согласилась. Я на все соглашалась, но тетя не разрешила. Она сказала, что они все равно не отстанут, а мы потеряем остатки… самоуважения. – Тут Маша вдруг улыбнулась. – Еще она сказала, что можно было бы попробовать, если бы он дал подписку о том, что после этого обязуется… помереть.
