Порванная струна — это драматическая история о скрипке и человеке, который берет на себя ее судьбу. Эта музыкальная линия течет через нежность и грубость, щемящую тоску и светлая вера. В каждой ноте — отчаяние и надежда, любовь и отчуждение. Мужчина берет на себя ответственность за этот инструмент, его судьбу и те тайны, которые скрываются в глубине каждой скрипичной струны.
– Метлу-то удержишь?
Вот стерва! Может быть, она думает, что на зарплату в восемьсот рублей придет наниматься двухметровый Аполлон? Мне стоило больших трудов промолчать. Но должно быть, ведьма и сама сообразила, что дворника-принца она не дождется, и прошипела мне, чтобы шел на второй этаж в администрацию, после чего снова занялась вязанием.
Вот интересно, думал я, не спеша поднимаясь по лестнице и даже слегка подволакивая ногу, сколько в городе служебных дверей? Не меньше тысячи. Хотя что это я? Одних средних школ у нас пятьсот штук, а еще высшие учебные заведения, больницы, театры, филармония, разные научно-исследовательские институты, еще какие-то конторы. Да у каждого здания не по одному входу. Итого берем тысяч десять для круглого счета. У каждой такой двери обязательно сидит своя грымза, исключая отделения милиции, банки и солидные фирмы, где у дверей стоят люди посерьезнее бабушки со спицами.
Моя бабуля как-то авторитетно заявила, что носки хорошая мастерица свяжет за два дня. В году триста шестьдесят пять дней. Допустим, что грымзы работают из них дней сто, потому что обычно они дежурят сутки через трое. Итого получается пятьдесят пар шерстяных носков. Умножаем на десять тысяч и имеем полмиллиона пар носков в год. А если на двадцать тысяч умножить, то и весь миллион. Можно утеплить одну четвертую населения всего города. А ведь грымзы сидят на своих местах годами…
Тут я поднялся до нужного этажа и прекратил бесполезные математические подсчеты. Там шел ремонт. Рабочие в коридоре белили потолок, так что редкие посетители шмыгали, боязливо посматривая наверх. Я нашел кабинет администратора и осведомился, не забыли ли они приписать в объявлении к сумме еще один ноль.
– Ты шутишь, да? – устало ответил толстый лысоватый дядька. – У нас государственное учреждение, такие ставки. Ну конечно, может, премию как-нибудь тебе выбьем, рублей сто в месяц… Но убирать надо тщательно! Сам понимаешь – культурное место, филармония, иностранцы стадами ходят…
– Да уж, – вздохнул я и сказал, что подумаю, а завтра зайду, если решусь.
Дядька с надеждой поглядел на мое плечо и волочащуюся ногу – должно быть, он думал, что такого калеку нигде не возьмут и тогда я пойду к нему в дворники. Как же, дожидайся! И плевать мне на иностранцев.
Я аккуратно прикрыл за собой дверь и пошел по коридору в противоположную от лестницы сторону. Сам не знаю, зачем я это сделал.
