— Я старых обычаев держусь, и старых богов. А он веру отцов рушит, ромейского бога к нам тащит. Покарает нас богиня!
— Да с чего ты взяла это? — удивилась Милица. — Я капище видела, там люди молятся и жертвы приносят. И не мешает им никто. Можем и мы сходить туда с тобой. Я Богине жертвы принесу за свое возвращение.
— Сходить? — непонимающе посмотрела на нее Людмила. — Нам нельзя ходить, матушка. Невместно это! Только поехать на карете можно и непременно со свитой, и никак иначе. Если пешком пойти, позор это великий будет!
— Ну, давай поедем, — сдалась Милица.
— Завтра тогда! — просияла Людмила. — Я вас с такими людьми познакомлю! Им все истины ведомы! За моего будущего сына жертвы принесем. Кий его назову!
Княгиня спустилась в обеденный зал. Людмила и дети уже сидели за столом, ожидая князя. На обед частенько заглядывали бояре, а на ужин — иноземные купцы и какие-то мастера. Но вот завтракал князь только с семьей. Это было святое.
— Матушка! — Самослав чмокнул ее в щеку. — Приступим! Я позавтракаю и уеду. Сегодня дел по горло. А потом в Братиславу поплыву. Меня месяц не будет.
— Вернешься к ночи? — с непроницаемым выражением лица спросила Людмила. — Или опять к ней пойдешь?
— Я, пожалуй, без завтрака сегодня, — князь нахмурился и резко встал из-за стола. Та пропасть, что пролегла между ним и женой, стала просто непреодолимой.
Толпы людей окружили капище, где княгиня Людмила, склонившись перед мраморной статуей, рассыпала зерна пшеницы и овса. По ее знаку слуги подтащили к капищу несколько баранов и вскрыли им горло, оросив землю горячей кровью. Бык, стоявший неподалеку, водил налитым кровью взглядом и начинал понемногу беситься. Его с трудом держали шестеро, растягивая ему шею петлями в разные стороны. Бык чуял запах крови, он чуял неминуемую смерть. Мокошь была женской богиней, и молились ей только бабы. Но в тот день, когда к капищу приходила княгиня, туда стекался весь город, точнее языческая его часть. Было что-то завораживающе прекрасное в том, как эта женщина с одухотворенным лицом поклонялась Богине, в которую верила всей душой. К ней протягивали руки, чтобы прикоснуться, к ней подносили малых детей, чтобы она благословила их, к ней шли увечные и убогие в надежде на исцеление. А она сама ловила взгляды крепкого еще старца с длинной седой бородой. Она ждала его похвалу. И лишь когда он важно кивал головой, одобряя ее служение, лишь в этот миг точеное лицо княгини озаряла счастливая улыбка, которая в последнее время так редко посещала его.
