— Трое нас, матушка, тесно тут будет, — прозрачно намекнул Вацлав, выкладывая на стол монеты из соли, одну за другой. Тридцать штук. — У нас один храпит так, что крыша трясется, второй бывает во хмелю буен. Давай я тебе за месяц сразу заплачу, а ты пока у родни погостишь. Я могу и раньше уехать. Обоза ждем.
— Да! — жадно впилась в соль тетка. Для нее это было богатство немыслимое. — Я поживу пока у родни. Тут все одно брать нечего, все добро к мужниному брату увезла. Дом только по пьяному делу не спалите.
— Да что ты, матушка, — серьезно посмотрел на нее Вацлав и располагающе улыбнулся. — Да всеми богами тебе клянусь. Все в целости будет! Мы тут даже битого горшка не тронем.
Обрадованная тетка с мешком соли ушла к родне, а воины подкинули дров в очаг и растянулись на лежанке. Им теперь остается только ждать. Владыки прибудут со дня на день.
Вагры, варны, смолинцы, бодричи, руяне, гаволяне, древане, моричане, ратари, доленчане, хижане, черезеняне… Владыки всех окрестных племен съехались на большой пир к Прибыславу, чтобы в последний раз обсудить то, о чем уже было говорено с глазу на глаз. Сегодня все владыки свое решение клятвой скрепят на капище у истуканов богов Перуна, Сварожича, Прове и Святовида, почитаемого на самом севере словенских земель. А пока, как и водится в таких случаях — пир. Ну, кто же на трезвую голову решится пойти войной на самого сильного владыку в словенских землях.
— Владыки! Поднимаю чашу за нашу будущую победу! — встал Прибыслав, на шее которого висело крученое золотое ожерелье толщиной в два пальца. — Король франков Дагоберт войной пойдет на Новгород, а с ним герцог алеманнов Хродоберт, герцоги Нейстрии и Австразии числом два десятка. Патриций Виллебад приведет войско из Бургундии. А с юга двинется король лангобардов со своими герцогами. Раздавят новгородского князька, как лягушку поганую! Разжирел купчишка без меры. Надо ему место указать!
— За победу! — подняли чаши владыки. — Отродясь такие силы в поход не шли вместе. Да чтобы франки заодно с лангобардами были! Да ни в жисть не бывало такого! Они ж враги самые лютые!
Над столом, уставленным кушаньями, повисло глубокомысленное молчание. Два десятка челюстей крошило кости и пережевывало жесткое звериное мясо. Тут не было разносолов, как у зажравшегося новгородского князька. Тут сидели люди простые, в грубых рубахах из льна и шерсти, и в кожаных поршнях, надетых на обмотанные тряпками ноги.
