Они были одногодками и его внимание было нормальным, а вот внимание девятнадцатилетнего ублюдка Фостера – нет.
– Сейчас ты не похожа на пережаренный зефир. Почему тогда стоишь в темном углу, вместо того, чтобы блистать в центре зала?
– Я не в настроении.
– Барбара Эванс всегда в настроении для светского приема. Ты обожаешь купаться во внимании других людей.
– Не сегодня и не при таких обстоятельствах. Я больше не часть этого общества, не придворная дама, я скорее должна стоять по другую сторону и разносить напитки, – призналась она."
"Барбара переминалась с ноги на ногу, ее неуверенность была осязаема, по крайней мере для меня, ведь мне достаточно было одного лишь ее короткого вздоха, чтобы понять ее настроение. И сейчас она была расстроена, ведь в собственном представлении не соответствовала всем этим людям. И как по мне, жестко ошибалась на этот счет.
По залу заструилась живая, ритмичная музыка. Наконец-то музыканты перестали кого-то хоронить и решили задать настроения вечеру. Барбара осматривалась, принципиально не задерживая свой взгляд на мне. И как же мне не нравилось это. Ее глаза слишком красивы, чтобы растрачивать эту красоту на тех, кто не сможет оценить ее по достоинству.
Нет, Фостер, остановить.
Черт!
Ты снова позволяешь этому влиять на тебя. Ты снова рискуешь остаться с осколками в руках вместо живого сердца.
Я боролся с собой ровно секунду и проиграл.
Она не будет стоять весь вечер в тени и оглядываться как загнанная в угол мышь, я не позволю ей чувствовать себя здесь лишней, потому что она мать вашу достойна всего самого лучшего. И, пожалуй, я позволю остальным пялиться на нее, но только если рядом с ней буду я.
Даже не спросив ее разрешения, я обвил тонкую талию рукой и повел ее в центр зала. Она наконец взглянула на меня, и в глазах ее показался страх.
– Что ты делаешь?
Я понятия не имел, что делаю, но продолжал делать.
Мы привлекали внимание, каждый считал своим долгом обсмотреть нас, а в частности ее, ведь меня они знали, а Барбара была для них новым человеком. Многие не могли увидеть в ней круглощекого подростка – дочь Оливера Эванса, потому что, во-первых, у многих людей в этом зале объем памяти был меньше, чем у самой дешевой флешки, а во-вторых, она изменилась и выглядела иначе. Барбара больше не была подростком, она была прекрасной молодой женщиной.
– Не хочу смотреть на то, как ты топчешься на месте весь вечер, – сказал я, останавливаясь в центре зала под самой большой люстрой и располагая Барби перед собой. Одна моя рука сжала ее запястье, а вторая собственнически легла на ее поясницу. Я притянул одеревеневшее тело к себе, Эванс столкнулась с моей грудью.
– Отпусти, это выглядит смешно, – зашептала она, растерянно хмуря брови.