Оленинскую степную равнину, где раскиданы огромные деревья и рощицы акаций, кипарисов и других засушливых растений, омывает извилистая река. Ее берега усеяны густыми зарослями камыша и кустарников, на которых время от времени взмокают стаи вспугнутых птиц.
Но тут ко мне подошел жрец Единого бога, которого русские звали падре* Александр.
(Прим. авт.: падре* – по латыни значит «отец».)
– О чем печалишься, дочь моя? – тихим проникновенным голосом произнес он, присаживаясь рядом на бревно. – Если ты хочешь, то мы можем попечалиться об этом вместе.
Я подняла глаза и снова, как в тот раз, когда я лежала при смерти (ну, тогда, когда от меня сбежала частица херра Тойфеля), увидела, что этот жрец Единого как бы состоит из двух сущностей. Одна из них – материальная – сидит рядом со мной, дышит, говорит и совершает все то, что положено совершать живому человеку; зато другая – призрачная, обладающая могуществом, которому не могут противостоять даже боги, облекает собой живое тело как плащом. Только сегодня это был не грозный воин, как в тот раз, когда он прогнал от меня херра Тойфеля, а добрый любящий дядюшка, готовый выслушать рассказ о моих горестях и утешить мою растревоженную душу.
А на душе у меня было не очень хорошо и помимо мыслей о пожирающем мой народ херре Тойфеле, а также планов перейти на службу к русским, и возможном самоубийстве. Глодало меня какое-то ощущение неправильности и внутренней пустоты, как будто изнутри меня выдрали что-то важное, да так и оставили эту рану открытой, чтобы из нее истекала кровь. Быть может, мне и в самом деле станет легче, если я сейчас раскрою свою душу даже не перед жрецом, а перед тем божеством, которому он служит. Кажется, раз он назвал меня своей дочерью, правильно будет обратиться к нему как к отцу. Вот с кем я ни за что бы не стала откровенничать, так это с жрецом херра Тойфеля. Смертельно опасное занятие, от которого совсем недалеко и до жертвенного алтаря.
– Отец, – наконец набравшись храбрости, произнесла я, – душа моя в смятении, а сама я не знаю, что мне делать. После того, как из меня изгнали херра Тойфеля, внутри меня образовалась странная кровоточащая пустота, требующая немедленного заполнения и утешения души, и я не знаю, что мне с этим делать. Фройляйн Анна пытается заполнить эту пустоту и дать мне свое утешение, но пока у нее мало что получается, и я страдаю, не зная, что со мной происходит.
Жрец некоторое время молчал, изучая меня внимательным взглядом, и при этом я знала, что, поскольку его божество тоже сосредоточило на мне свое внимание, то для него сейчас не является помехой ни сгущающаяся темнота, ни смятение моей души, которую он видел насквозь.
– Дочь моя, – задумчиво произнес жрец, наконец прервав свое молчание, – ты полностью права.
