Оленинскую степную равнину, где раскиданы огромные деревья и рощицы акаций, кипарисов и других засушливых растений, омывает извилистая река. Ее берега усеяны густыми зарослями камыша и кустарников, на которых время от времени взмокают стаи вспугнутых птиц.
Удаление из тебя сатанинского паразита не прошло без последствий для твой души, оставив в ней незаживающую пустоту, и я даже и не знаю что тут делать. Не было еще такого ранее, чтобы паразит был удален, а тело, вмещавшее его, при этом продолжало бы жить и сохранило свою душу. Сказать честно, твой случай первый такой за все время моей практики и я должен как следует подумать о том, что я могу сделать в этом случае. До этого все одержимые при избавлении от пожирающего их паразита или умирали, или сходили с ума.
Вспыхнувшая во мне надежда тут же угасла, жрец Единого Бога, как оказалось, тоже был не в состоянии мне помочь – и слезы хлынули из моих глаз.
– Поплачь, дочь моя, поплачь, легче станет.
– Я совсем не ваша дочь, – рывком высвободившись из его объятий, ответила я, – я дочь моего отца Густава де Мезьера, великого госпитальера Нового Тевтонского Ордена и его законной жены Марты, в девичестве фон Штиглиц – и более никого.
"– Тс-с-с-с, дочь моя, успокойся, – ответил мне священнослужитель, и мурашки пробежали по моей коже – я явственно почувствовала, что сейчас со мной говорит нечто гораздо большее, чем смертное существо. – Все вы – мои дети, даже когда вы это отрицаете. И нет среди вас для меня любимых и нелюбимых чад – все одинаковы – только одни более послушны, а другие менее, третьи же вообще такие обормоты, что за них бывает и стыдно и больно, но они все равно любимы и не обойдены заботой.
– Неужели, падре?! – сквозь слезы воскликнула я. – А я как раз и думала, что мы, тевтоны – никому не нужные пасынки, брошенные в этом мире на съедение тому, чье имя вы и вслух-то стесняетесь произносить, называя его сатанинским отродьем.
– Нет, дочь моя, – прозвучал решительный ответ, – так дело не пойдет! Самый легкий выход – всегда самый неверный.
