— Темные брови барона Дюко сверкают над переносице, придав ему суровое выражение. Это последнее слово принцессы Легран перед разрывом контракта. Отношения с бароном становятся еще более напряженными — начиная от хищного характера барона до его жестоких намерений, что делает каждое их общение неприятным и тревожным....
Но, быть может, если я дам вам время для того, чтобы вы могли спокойно поразмыслить об этом, вы придете совсем к другому выводу. Вдруг что-то в вашей памяти подскажет вам, что я говорю правду.
— И не надейтесь, сударь! — решительно заявила я. — Но даже если бы вы вдруг оказались правы, то не кажется ли вам, что герцог Эрсан слишком поздно проникся отцовскими чувствами? Если он столько лет предпочитал не вспоминать о том, что у него есть дочь, то я уверена, что он может продолжать делать это и дальше. А раз так, то наш дальнейший разговор становится бессмысленным.
— Но вы не правы, мадемуазель! — с горячностью воскликнул гость. — Его светлость всегда помнил о вас, и если прежде он не принимал участия в вашей судьбе, то лишь потому, что ваша матушка была против этого. Она не принимала от него никакой денежной помощи, хотя я лично несколько раз приезжал к ней по этому вопросу. И лишь однажды, на ваше шестнадцатилетие она позволила его светлости сделать вам подарок. Может быть, вы вспомните — это была серебряная брошь в виде цветка с сапфирами.
— И опять вы врете, сударь! — возразила я. — Да, я получила эту брошь пять лет назад, но это была фамильная драгоценность Легранов. Мой отец, когда еще был жив, просил подарить эту брошь мне на совершеннолетие. А в день свадьбы он подарил матушке такие же, в форме цветков, синие серьги!
Я выпалила это и осеклась, заметив улыбку на губах гостя. Не хотел ли он этим сказать, что серьги тоже были подарком герцога?
— Если вы обратитесь к ювелиру, мадемуазель, то он назовет вам подлинную цену этого сапфирового гарнитура, и вы поймете, что столь дорогие украшения вряд ли могли быть в семье провинциального шевалье.
Он поклонился еще ниже, чем прежде, и вышел. А я растерянно посмотрела на Рикарду, ища у нее поддержки. Но старая служанка только вздохнула:
— Боюсь, мадемуазель Луиза, всё то, что он говорил — истинная правда.
Глава 3
— С чего ты взяла это, Арди? — я села на ступеньку лестницы, а Рикарда, закрыв дверь, опустилась на стул.
Служанка не смотрела на меня, теребя оборки на ситцевом переднике."
"— Она не называла его имени, мадемуазель, но я поняла, что речь идет об очень знатном человеке. Она заговорила об этом лишь однажды, и то впоследствии, как мне показалось, жалела о своей откровенности. Вы тогда учились в академии, и мы праздновали ее именины вдвоем.
