В раннем послевоенном мире, когда мирные дни еще казались неотъемлемой частью повседневной жизни, в госпитале за предместью Праги собирались раненые и сводились к лекарям. Несчастный случай в деревушке Неженка стал символом ушедшего война, когда пуля прошла навылет через плечо одного из воинов. Атмосфера здесь была дружественной, но все еще напряженной: мир неожиданно вернулся, и раненым приходилось жить в условиях чуда и обычая....
А курит он всегда на лестнице черного хода, там люди редко бывают… Господи, я видела, как его тащил за ноги мужчина в плаще, голова у господина Дрекслера была окровавлена… Я не знаю этого мужчину, такой высокий, практически лысый, глаза такие равнодушные… Он уложил тело под лестницу, при этом еще насвистывал что-то… Это был «Немецкий реквием», Иоганнес Брамс…
Офицеры переглянулись. Символично, нечего сказать.
— Я попятилась, он услышал шум, вскинул голову, но я успела отскочить, и он, по-видимому, не понял, кто это… Мне было страшно, я умирала от страха.
— Ну, что ж, при первом допросе фрау Манн не сообщала приметы убийцы, или наш работник их не записал.
— Не понимаю, при чем здесь этот душегуб, — пожал плечами Сенцов. — Возможно, и Кёнига прикончил он — днем ранее.
— Нужно местность прочесывать вдоль полотна, — проворчал Репницкий, — вдруг найдем следы?
— А вдруг нет? — возразил Павел. — Терпение, товарищи офицеры. Не хотелось бы вспоминать про Бога, который сам терпел и нам велел.
На очереди ждал маленький трясущийся человечек по фамилии Каульбах — банковский служащий, ответственный за хранилища. «Божьему одуванчику» было не меньше семидесяти, и оставалось удивляться, за что он заслужил такое доверие и почему его не убили.
— Я всю жизнь нахожусь в банковской системе, господа советские офицеры… — бормотал старик.
