Рабыня продана и перепродана, её жизнь зависит от воли хозяев. В мире, где свобода — несбыточная мечта, она ищет выживание среди жестоких сделок на рынке Саклина. Между ней и другими фигурами зарождается напряженная интрига о власти и принуждении.
Она покачала головой, посмотрела мне прямо в глаза:
— Я даже представить боюсь, что они сделают, если в тебе каким-то чудом будет дитя.
В горле мгновенно пересохло. Я с трудом сглотнула:
Гаар вновь покачала головой:
— Думаю, нам лучше об этом не думать. Просто не думать. Это нас не касается.
Я опустила голову, обхватила себя руками. Меня будто лихорадило.
— В последние дни мне кажется… — голос был едва различим, — что со мной что-то не так.
Я замолчала, слушая, как Гаар шумно вздохнула. Снова и снова. Наконец, она тронула меня за руку:
— Я надеюсь, это лишь глупая шутка?
Гаар побледнела. Повертела глазами, будто соображала. Решительно поднялась:
Она взяла меня за руку и подняла рывком. Я отдернула руку, спрятала за спиной:
— Я никуда не пойду. Я не сумасшедшая.
— Нужно просто убедиться, что ты все придумала.
Я инстинктивно попятилась:
Гаар казалась перепуганной:
— Тогда тем более надо идти. Если узнают, что ты знала и скрыла… Что я знала и скрыла… — Она покачала головой: — Будет только хуже. Поверь, Лелия, будет только хуже. Ты сильно пострадаешь. Рано или поздно все всё узнают.
Я вновь отступила на шаг, холодея:
Гаар опустила голову:
— Прости, но тогда пойду я. Не могу не пойти. Ради тебя. — Она помедлила, казалось, ей было чудовищно стыдно за эти слова. Сиурка порывисто кинулась мне на шею, обняла, стискивая изо всех сил: — Но будет стократ лучше, если ты придешь сама. Умоляю, во имя Нмаана, послушай меня. Подумай о себе.
Казалось, меня заключили в самую сердцевину ледяной глыбы. Сковывая нестерпимым холодом, оглушая. А вокруг рушился мир. Я будто видела сквозь кристальную толщу размазанные цветные пятна и слышала далекие вибрации отголосков шума. Настойчивые слова Гаар прошивали виски, словно пули, одна за одной. Она была права. Как бы я не пыталась оправдаться — она была права. Я должна идти в медблок.
Наконец, я решительно кивнула и пошла к двери, теперь отчаянно надеясь только на то, чтобы мне не пришлось жертвовать крошечной жизнью. Я этого не вынесу.
Я села на кушетке, от страха поджимая ноги. Тимон вытянул из анализатора длинную белую ленту, заполненную непонятными знаками:
Я умирала от ужаса и неизвестности. Медблок теперь и без того вызывал у меня самые отвратительные ассоциации. Тишина и этот стерильный запах. Казалось, здешний воздух при вдыхании обеззараживает и убивает все внутри. Плохое, хорошее, живое… Остается только неприятная скрипящая чистота.
