Я стучал на застекленной железной двери подвала. Внутри тихо, словно затянувшаяся в тени паутина. Наконец глазок повернулся, и я показал кого-то своему лицом — дежурному. Он смотрел на меня из засекреченного проема, будто проверял мою легенду. Внутри было еще тише - скрип половицы под ногами, глухой стук шагов по лестнице вниз....
Наоборот, он явно думал, как получше об этом рассказать остальным, чтобы вышло смешнее.
— А потом как начали стучать! — воскликнул сторож. — Я чуть не пересрался! И вам звонить давай! Вечером ещё постучали, я думал, они только ночью ходят!
— А мел зачем? — Устинов показал на руку.
— Ручка говорит, что когда мент поднимется, надо его крёстным знаменем осенить, перекрестить, то бишь. Тогда мент успокоится и обратно на каталку ляжет. И тогда, говорит, надо зайти туда, в холодильник, на полу круг мелом нарисовать, и он уже никуда из него до утра не уйдёт.
— Дурень ты, — Устинов похлопал себя по лбу. — Надо было дверь открыть и перекрестить, а ты здесь сидишь. Вот он и буйствует. Правильно хоть крестил-то? Как положено?
Ручка, хоть и алкоголик, а человек начитанный, и про Вия, само собой, в курсе. Надо было только добавить про петухов, чьё пение… Но и так понятно, что он тот ещё юморист, да и Шухова наш судмед не любил особенно сильно.
— Открывай! — раздался крик, а следом снова стук.
— Может, оставим его там до утра? — предложил Устинов с хитрым видом. — А потом устанет, уснёт, и мы его мелом обведём, чтобы он на работу больше не вернулся. Без него намного спокойнее.
— Нет, давай его, короче, сначала перекрестим, — сказал я. — И святой водой отпоим. А ты, мужик, вали-ка отсюда, а то он тебя к себе заберёт. И на глаза ему не попадайся. Потом вернёшься, когда мы уйдём.
Упрашивать его не пришлось, сторожа как ветром сдуло. Я достал ключик и громко закричал:
— Уже бежим, Вадим Петрович!
— Бежим со всех ног, — поддержал меня Устинов.
— Быстрее! — вопил Шухов из-за двери. — Тут вонища!
На окнах морга решетки, и сами окна не открываются. Вот Шухов и долбился в дверь, пугал сторожа.
Я открыл замок и потянул дверь на себя. Шухов, быстрый, как пуля, и бледный, как покойник, вылетел оттуда. Его трясло то ли от холода, то ли от страха, но взгляд не предвещал ничего хорошего.
— Кто меня, сука, запер⁈ — прохрипел он.
— Так это, Петрович, — Устинов с трудом наклонился и показал на обломок кирпича. — Говорили же, следить надо за этим. Вот он лопнул, и дверь закрылась. Ты ей, случаем, не хлопал?
— Допустим. И чё, никто меня не слышал? — Шухов повернулся к нему и прищурил взгляд. — Сторож ведь должен здесь дежурить. Или это ты сделал? Ты меня закрыл, Устинов⁈
— Да ты что, Петрович, да как ты мог подумать о таком? — Василий Иваныч всплеснул руками.
