Капитан Мороз сидел в кабинете, за обшарпанным столом из зеленого сукна, перебирая бумаги в картонной папке с чернильными пятнами. На его крестьянских руках - особенно на среднем пальце правой руки - тоже имелись подобные заметки. Не любил он эти записки, их скрип и таинственное предназначение....
И где он? Не в камере в ментовке, это точно. И не в лагере. Черт, где он находится, в аду, что ли?
Кире стало страшно. Страшное, произошедшее недавно, и непонятное, происходящее теперь, снова наполнили его ужасом. И он застонал. Застонал громко, призывно, как будто возносил мольбы неизвестным воровским богам, молил мироздание о помощи, холодея от страха. И тут голоса, бубнившие что-то в другой комнате, замолкли. И Киря испугался еще больше. Раньше нечто ужасное было там, за пределами комнаты, а теперь это ужасное замолчало, прислушиваясь.
Он понял, что сходит с ума, когда к решетке подошел Михай в валенках, клетчатой рубахе и меховой душегрейке. Живой, здоровый и с кружкой дымящегося ароматного чая. Он глянул на пленника, отхлебнул из кружки с придыханием и громко сказал:"
"– Кузьма, оклемался наш бедолага.
– Чего, жрать хочет? – отозвался другой голос, такой же равнодушный и вялый, как у того шофера полуторки, застреленного грабителями.
И тут хлопнула входная дверь, с улицы пахнуло морозным воздухом, у входа затопали ноги, кто-то стряхивал с обуви снег и раздевался. Михай сразу ушел от решетки, забубнили голоса, а потом шаги стали приближаться. И возле решетки появился тот самый носатый человек со страшными глазами чуть навыкате, который недавно несколько раз воткнул финку в живот Михая. Этот человек глянул на Кирю, отчего у того душа ушла в пятки, и произнес, потирая красные с мороза уши:
– А, ожил, значит? Ну и хорошо, а я уж думал, что он коньки отбросил.
Буторин категорически запретил появляться на улице по одному.
