В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
Цены на заправках сразу рухнули…
Церковер услышал больше, чем он сказал, и вроде бы даже попытался улыбнуться. Сторчак пожал его руку и ощутил достаточно крепкую, живую ладонь.
– Ничего! – добавил при этом бодро. – Уже есть чем дать отмашку. Последний да будет первым!
Было видно, больной понимает, о чем идет речь, по крайней мере глаза его заблестели – всякая положительная эмоция сейчас работала во благо.
– Я помню, информация – это власть. – Сторчак покосился на запертую дверцу сейфа. – И мне сейчас ее не хватает.
Сказал так, словно пожаловался, и был понят: Оскол замычал, силясь что-то ответить, и медсестра перевела:
– Он посылает вас в музей.
– Куда? – переспросил Сторчак.
– В музей. Требует, чтоб вы посетили какую-то выставку.
– Да я бы хоть сейчас в рай, – сказал он Церковеру и глянул на священника, – да грехи не пускают.
* * *Смотрящий терпеть не мог чужих рабочих мест, мебели, телефонов и обстановки, старался не задерживаться там даже при великой необходимости, а тут снова пришлось расположиться в неуютном кабинете Оскола в зоне Д, чтобы начальник разведслужбы все время находился рядом и мог докладывать лично.
Поскольку все телефоны, кроме одного, были отключены, а вместе с ними всяческая текучка, ему оставалось только ждать развития событий и по просьбе младшего Холика обеспечивать информационную поддержку.
Сторчак вызвал к себе начальника разведки и приказал доложить обстановку вокруг музея Забытых Вещей.
