В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
И у этой были длинные, распущенные волосы, восхищенный взгляд и восторженный голос. Особенно когда получила всю сумму наличными и в долларах… Сказать имя?
– Я не спрашивал имен, – пробурчал Сколот.
– И еще у нее был заразительный смех. Когда рассказывала, как некий лох в переходе на Пушкинской преподнес ей серебряный венец. Сам того не зная!.. Это она так подумала.
– Смеялась надо мной?
Дара в ответ надменно улыбнулась:
– Если бы ты видел, как веселилась та, которой ты подарил золотой! Правда, только поначалу…
– Веселилась – это как? Тоже смеялась?
– От счастья.
Он тяжело замолчал от ее беспощадного голоса.
Машина остановилась среди сумрачного, вечернего леса, почти упершись бампером в деревья – дорога кончилась.
– Выходи, приехали! – весело объявила Зазноба и впервые обернулась – Сколот узрел пристальные, совсем не молодые ее глаза.
– Что ты с ней сделала? – с вызовом спросил он.
Зазноба устало откинулась на спинку сиденья.
– Твоей… возлюбленной сейчас хорошо. Я всего лишь исполнила ее мечту – сделала счастливой.
– Она же сошла с ума!
– Тебе ее жаль?
– Верни ей рассудок.
– Чтобы снова стала врагом? И утверждала, что ты ее изнасиловал?.. А так она будет жить и вспоминать, как однажды была обожествленной девой и ты расчесывал ей волосы золотым гребнем. Об этом, кстати, мечтают все женщины…
– Тогда и меня сделай безумным, – попросил он и подставил голову.
– Я пыталась надеть на твою голову обруч, – вдруг призналась Зазноба, – и лишить памяти… Мне это не удалось.
Сколот выбрался из машины – кругом тихий вечерний лес, и уже кричит ночная птица…
– Смирительную рубашку снять можешь? И глаза развязать?
– Нет. Кто обряжал, тому и снимать.
– Ну хотя бы наручники?
Она зажала в ладонях замки, подержала немного и, легко сняв оковы, зашвырнула их в траву.
– Дальше пойдем пешком. Иди и смотри мне в затылок. – И засеменила вверх по склону.
– Это чтобы я не запомнил обратной дороги? – с ухмылкой спросил Сколот.
– Чтобы не упал и не свернул себе шею…
Под кронами и в самом деле было по-ночному сумеречно, к тому же лес оказался сильно захламленным и каким-то не весенним: старые ели перемежались соснами, а редкие лиственные стояли еще голыми, и под ногами шуршал пересохший мох. Где-то на середине подъема Сколот на минуту отвлекся от светящегося в темноте венца и в тот же миг рухнул лицом вниз, запнувшись непонятно обо что.
