В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
— Отставить! Вы не участвуете в бою, бросьте карабин! Мы обязаны доставить вас в целости и сохранности, вы слишком ценны, чтобы дать вам умереть… Ау, слышите меня? Лечь на пол и не высовываться! Мы не хотим отправиться в ГУЛАГ по вашей милости!
Хаштынский опустил карабин, растерянно молчал. А Иван уже метался по площадке. Пули стучали по кладке, выбивали огрызки кирпичей. Толщина стены — полметра, такую и из «фауста» не пробьешь… Станут ли немцы заниматься этой ерундой? У них земля горит под ногами, делать больше нечего? Он с автоматом стоял у амбразуры, следил за обстановкой.
— Ложись! — ахнул Иван.
Заряд угодил в стену значительно ниже, выбил несколько кирпичей. На совесть строили старинные мастера! Он где-то слышал про рецепт цементной смеси с яичным желтком… Вздрогнул, завибрировал пол. Ударили дружно, из трех стволов. Гранатометчик выронил свою смертоносную штуковину, распростерся на бетонной плите.
"— Иван, что делать? — крикнул Ковальский. — Дойдут же, черти, не удержим!
— Приготовить гранаты!
Поднялись несколько человек, припустили в обход.
На время стрельба оборвалась, и Иван кинулся к Маше, опустился на колени.
— Как она?
Тельма закончила перевязку, подняла голову. У нее дрожала нижняя губа.
— Простите, офицер, я сделала что могла… Она живая, но надо в госпиталь…
Грудь Марии сотрясали судороги.
— Не волнуйся, Ваня, иди воюй… Сделаю все возможное, чтобы не умереть…
И Иван побежал воевать, делать все возможное — немцы снова проявляли активность. Их было немного, но они упорствовали, очевидно, получили приказ не дать этой группе уйти.
