В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
— Звать как?
— А что?
— Просто…
— Ну, Януш… Януш Ковальский…
— И за что тебя в тюрягу?
— Ну, пся крев, за карманную кражу в трамвае… — оскалился сиделец. Это был невысокий жилистый паренек с русыми волосами, измазанными грязью и кровью. Родители наградили тонкими чертами лица и острым носом — эдаким а-ля Буратино. — Не сошлись с нацистами по ряду принципиальных вопросов, понял? Из восставших я, что тут непонятного. Дали немцам жару, все наши погибли, а меня… — Он вздохнул и замолчал.
«А тебя по-хорошему должны были шлепнуть на месте, — подумал Иван, — как, собственно, и по-плохому.
— А тебя за что прибрали? — поинтересовался Януш.
— За дело, — проворчал Иван. — Здесь невиновных не держат. Камер не хватит, чтобы невиновных закрывать…
— А имя у тебя есть?
— Да было где-то…
— Вот я так и знал! — всплеснул руками паренек. — Я перед ним, как на духу, все про себя рассказываю, а он, оказывается, вон какой… И какого дьявола ты первым ко мне полез, а? — Он обиделся и убрался в темноту.
Ивану стало смешно, он тоже отступил, присел на нары. Впечатление об арестанте не складывалось, да и в текущей обстановке это было не самое важное.
— Не пойму я тебя, добрый человек, — бурчал с противоположной стороны прохода Ковальский. — Форма на тебе немецкая, я бы даже сказал, офицерская, но выглядишь ты как последний бродяга. Потрудились над твоей внешностью — душу отвели. Видно, сильно ты насолил нацистам, верно? Провокатором ты быть не должен — где это видано, чтобы провокаторов подбрасывали в немецкой форме? Странный ты какой-то. Может, ты и правда немец, только провинился перед своими? Если в мундире, значит, и по-немецки можешь болтать, и по-польски чешешь, словно сам из Лодзи или Кракова…"
"«Полиглот называется, — мысленно усмехнулся Иван.
Он буркнул что-то невразумительное. Паренек заткнулся, вновь обиженно засопел. Фашистское одеяние на майоре Красной армии как-то сильно обветшало. Он ощупал себя, застегнул зачем-то наполовину оторванную пуговицу. В правом рукаве ощущалось какое-то неудобство.
