В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
В районе караульного помещения раздался смех. Доносилась практически непереводимая украинская речь, перемежаемая рваными немецкими фразами. Засмеялась женщина. Иван насторожился — эта представительница слабого пола явно не относилась к числу заключенных, арестанты так не смеются. Смех был хрипловатый, вполне искренний. Быстро заговорил мужчина — у него тоже было неплохое настроение. Пьяные, что ли? В пылающей Варшаве немцы частенько стали прикладываться к бутылочке, и начальство на это смотрело сквозь пальцы — лишь бы не перегибали.
Он услышал, как к его камере кто-то подошел, и сделал вид, что углубился в самосозерцание, как монах с почитаемого гитлеровцами Тибета.
Женщина прыснула, а мужчина, раздраженно засопев, выплюнул:
— Встать! Ты почему сидишь, сволочь, перед немецкими офицерами?
Потому что он сам немецкий офицер! В чем между ними принципиальное отличие? Только в том, по какую сторону решетки они находятся! Но Иван послушно поднялся, заложил руки за спину.
"С важным видом, сунув за ремень большие пальцы рук, расставив ноги, перед ним стоял рослый штурмбаннфюрер СС в лихо заломленной фуражке. Поблескивали глаза на породистой физиономии истинного арийца, сияли кокарда, ременная пряжка и сапоги, подбородок презрительно вздернут. На его локте висела ухмыляющаяся белокурая особа — почему-то в форме обер-лейтенанта ВВС, которая ей очень шла, хотя в целом это существо вызывало какое-то внутреннее содрогание.
