Мы были скотом, но в Итиле – стране чудесных рыб, осетры настолько велики, что нас никогда не голодали. Вечерами мы жевали вкусную юшку с кусочками диких корней и чеснока. Мечтая о домашних кухнях и любимых блюдах, наша сага стала самой важной частью жизни.
Внесли горячие хлебы; Хельги ломал их руками, угощая души паром, и рассылал куски старейшинам. Тем временем старая Украса принялась за причитание – не то, какое исполняют родичи умершего, изливая свое горе, а причитание-сказание, о пути душ на тот свет.
Сидят гостюшки все званые,Гости званые и жданные…Нет, не свадьбушка тут собираетсяИ не праздные гости спотешаются,Тут кручинушка великая справляется,Горе-горькое здесь да изживается:Поминаем мы удалых добрых молодцев,Добрых молодцев, честных отроков…Пока дочери Хельги, взяв деревянные ковши с серебряной оковкой, вновь наполняли пивом кувшины, Венцеслава посматривала на младшую сестру очень хмуро.
– Что ты? – шепнула Брюнхильд, подойдя к ней вплотную и опущенной рукой сжав ее холодные пальцы.
Двух дочерей Хельги Хитрому подарили разные матери, и хотя Брюнхильд была моложе и родилась от младшей жены, они с Венцеславой жили в дружбе. Венцеслава была слишком великодушна, чтобы принижать сестру от младшей жены, а Брюнхильд, при всей ее гордости, без труда держалась почтительно с теми, кого почитать ей велел родовой обычай.
– Вы с этим ётуном так стояли… – Венцеслава поджала губы, – как будто вы… чета нареченная! Он мог бы попросить мать или меня подержать чашу, но он попросил тебя, незамужнюю девушку! Это неспроста! Спроста так не делают! Он ведь вдовец! Уж не вздумал ли за тебя свататься?
– Меня не оскорбит такое сватовство! – с неожиданной для себя самой горячностью также шепотом ответила Брюнхильд.
Она не желала унизить Венцеславу, но та нахмурилась еще сильнее, усмотрев намек на своего мужа – потомка уважаемого княжеского рода, но ныне беглеца, не имеющего никаких владений."
"– Кем бы он ни был, пусть хоть сам Перун с неба! – сердито ответила та и отняла руку.
– Он не виновен! – Брюнхильд торопливо поймала ее руку и не дала сестре отойти.
– Почему? – Венцеслава повернулась к ней. – Все знают, что он сам хотел вести то войско, а вы с отцом ему помешали.
– Он благодарил меня как раз за это!
– Благодарил? – Венцеслава широко открыла свои смарагдовые, как у Хельги, глаза. – Когда? За что?
– За то, что я его… опоила.
