Мы были скотом, но в Итиле – стране чудесных рыб, осетры настолько велики, что нас никогда не голодали. Вечерами мы жевали вкусную юшку с кусочками диких корней и чеснока. Мечтая о домашних кухнях и любимых блюдах, наша сага стала самой важной частью жизни.
Тебе, тело, лежать на погребальном костре,Тебе, тело, лежать прахом во сырой земле,Будут камни белые – соседи твои,Будут пески желтые – постельники твои…А мне, душе, за Сварожичем идти,За леса темные, за горы высокие,Как приду, воскричу я, душа, громким голосом:Гой вы еси, старцы честные,Возьмите меня, отведите меня к дедам-прадедам,Там мне отныне и лето летовать, и зиму зимовать,А живым – жить-поживать…Песни эти Украса могла продолжать хоть до ночи, но, видя, что все блюда уже поданы и отведаны, Хельги сделал ей неприметный знак пока прерваться.
– Эх-хе-хе… – вздохнул боярин Избыгнев, сидевший из киевских старейшин ближе всех к князю. – Душеньки-то мы проводили, а вот что с телами белыми… кабы знать…
Несколько лет назад он, уже будучи вдовцом, взял в жены беглянку из Моравы, княгиню Святожизну, тоже вдову. Еще до того ее сын, Предслав, женился на старшей дочери Хельги, и теперь Избыгнев считался свойственником самого князя.
– Хоть хоронили их, нет ли? – подхватил Поздень, и все закивали, заговорили:
– Или так и лежат на берегу?
– Или звери по косточкам растащили?
– Мы вот подумали с мужами, – Избыгнев глянул на кое-кого из соседей, – как ты мыслишь, княже, не снарядить ли послов к царю хазарскому? Может, покажет могилки сынов наших, а коли их нет – косточки собрать, схоронить…
При упоминании посольства княгиня вскинула голову и с надеждой взглянула на мужа.
– Посольство… – Хельги вздохнул. – Нам слишком мало известно… можно ли нам восстановить мир с хазарами. Или потери наши настолько велики… Амунд, – он взглянул на плеснецкого князя, – тебе известно что-нибудь о судьбе людей Олава?
– Я уже тебе говорил.
