В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
— Что делать? — леший на
минуту задумался и медленно, с расстановкой, произнес: — Похоже, нечего нам
здесь делать. Все, что надо, они сами вытворяют. Для них злодейства наши
безполезны —всему они научены и, пожалуй, уже поболее нашего. А супротив других
нам просто не потянуть. Вот такая выходит карусель!
— Что-то не разумею я, —
скривилась, было, баба, но потом воскликнула: — Ловко ты, однако, все рассудил
— будь здоров!
— С кем поведешься, — леший
с загадочным видом взглянул на потолок и повторил: — С кем поведешься! А нам уж
пора, время на исходе…
Сборы были не долгими.
Баба, не удержавшись, напоследок запорошила все вокруг раздорным зельем, щепоть
которого отыскала где-то в недрах своего безразмерного сарафана.
— Кто-то тут и до меня постарался,
— проворчала она добродушно, — не жалея сыпал, от всего сердца…
А леший, молчаливо
простившись с мудрой паутинкой, поставил точку:
— Ну, что, двинем на наш
левый берег? Впрочем, теперь непонятно чей он — этот левый берег?.
* * *
Когда предрассветный город
остался далеко позади, лесная баба вдруг подала голос из котомки:
— Послушай, а чего это они
сами себе зловредствуют и друг друга морочат?
— Может быть боятся? —
пожал плечами леший. — А может быть просто и сами не знают. Кабы знали, разве бы
так жили?
Псков,
декабрь 2001
Скорбный архипелаг
(отрывок из повести)"
"Как
только наступали теплые деньки, настоящие, не какие-нибудь апрельские
перевертыши, когда сегодня пригреет, а назавтра, словно из холодного подвала,
пахнет февралем, Федор Федорович отправлялся прогуляться по Корытовскому
лесопарку.
приглянувшейся толстой ветки палку, на которую потом старательно (без всякой,
впрочем, нужды) опирался. Возможно, этим он подражал кому-то, на которого хотел
в этот момент быть похожим, или же просто опасался собак — определенно по этому
поводу сообщить нечего, так как сам Федор Федорович ни с кем своими
соображениями на этот счет не делился.
что до известной степени он был человеком прямодушным. Если бы кому-то удалось
подсмотреть ему внутрь, то без сомнения обнаружился бы уходящий вдаль прямой
широкий проспект, светлый и ровный, дающий возможность разглядеть каждый метр
тротуара и ухоженных газонов.
