В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Староста местный, конечно, вознегодовал: «Батюшки, мол, светы!
Беда-то, мол, какая!» — кулаком по столу пару раз приложил. Хотел и помощнику
писаря по шее по свойски выдать, да махнул потом на все рукой: «Пусть, мол, как
есть, на все воля Господня!..» Так, дескать, и появился на свет Божий
«Гусинец», прежде называвшийся «Гусенцем», а еще ранее — вообще невесть как.
Правда, никто из краеведов и историков о подобном случае слыхом не слыхивал:
некоторые посмеивались, говоря, что, травка тут такая в изобилии произрастает,
«гусинцем» зовущаяся, но другие и с этим не соглашались, отмахиваясь от всего
руками, а один, говорят, самый образованный знаток-краеведец, так от возмущения
просто грохнулся в обморок… Впрочем, как и было сказано, все это происходило
много позднее, а тогда, в июле пятьдесят первого, события развивались своим
чередом…
Приехали родители Петра
Петровича в Гусинец и разом угодили в широкие дружеские объятья Антона Григорьевича.
— Чего это ты размахнулся
так? – с удивлением спросил Петр Иванович, глядя на длинный стол, выставленный
под сенью яблоневого сада.
— А может, в последний раз
гуляю? – со смехом, все еще тиская друга за плечи, ответил Антон Григорьевич.
— Уезжаешь куда? –
насторожился Петр Иванович.
Спросил-то спокойно, но
сердце замерло: знал он хорошо о тяжелых фронтовых ранениях друга.
— Да дурачусь я! –
отшутился Антон Григорьевич. – По друзьям соскучился просто, да соседей желаю
от души угостить.
Все, так все… Гуляли и
впрямь всей деревней. Широко гуляли: две гармони до утра не умолкали; бабы
голосили частушки, мужики выдавали русскую плясовую, да «Барыню» с выходом;
пустели одна за другой четверти с ядреным самогоном, и некоторые, кто послабее,
завалились под яблони и, перекрывая стрекотание всего садового братства
кузнечиков, пугали храпом окрестных собак. Тут-то и подошли у Марии
Поликарповны самые, что ни на есть схватки — рожать начала. Хорошо рядом
оказался кто-то, способный здраво мыслить (Петр Иванович-то ее уж «никакой»
был), привели бабку, сведущую в повивальном, то бишь акушерском, деле, и
вскоре, возвещая о себе, слабенько заголосил новоявленный младенец — в Гусинце
прибыло…
Роды, к слову
сказать, прошли на удивление гладко.
— Ангел-хранитель,
не иначе, помогал тебе, — сказала Марии Поликарповне, перекрестившись на
образа, бабка повитуха, — ишь тебя, болезную, занесло-то куды.
