В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Время ли тебе
для гульбы-то?"
"Молчала Мария
Поликарповна и лишь прижимала к себе младенчика, кровинушку свою. «Петенькой
назовем, — прошептала потом чуть слышно, — в честь деда мужнина…» Под утро
прибежал протрезвевший Петр Иванович, таращил глаза, и все хлопал себя по бокам
руками — чувствовал за собой вину. Подошел к роженице и какой-то карапуз лет
трех. Долго, вытягивая шею, смотрел на младенца. Его отодвигали в сторону, не
мешайся, мол, под ногами, по попке даже шлепали, а он все равно упрямо
пробирался к кровати и смотрел (и что понимал-то?).
смотрел, совсем не по детски, будто знал что-то наперед, ну, о том, что будет
когда-то. Никто, правда, этого не заметил: до него ли — карапуза, два вершка от
горшка? Однако, когда он хозяйке, матери своей, под ноги попал, то получил
взбучку и, со словами «что, тебе здесь Колька за дело?» был окончательно изгнан.
Напоследок, успел он таки еще раз взглянуть на попискивающего младенца.
Взглянул обещающе: «Мол, свидимся; какие, мол, наши годы?»
Антон
Григорьевич умер через год в районной больнице от открывшихся старых ран…
* * *
«А годы летят,
словно птицы…». Вот уж воистину так! Словно пташки полевые упорхнули — глядь, и
нет уж лет двадцати с гаком; промчались — не заметил никто, будто ветром сдуло.
Изменилось многое в родных деревеньках: солому с крыш, словно корова языком
слизнула - шифером накрылись; доской-вагонкой зашились стены домов и лишь
каменные, из известнякового плитняка, древней изборской кладки дворы все также
радовали глаз.
— Мальские
мастера клали, - со знанием дела рассказывал другу Пете Николай, тот самый,
бывший в июле пятьдесят первого любопытным трехлетним карапузом. – У нас в
деревне есть амбары еще дореволюционной кладки. У вас-то, небось, нету такого?
И колхоз наш побогаче будет…
Петр слушал
старшего товарища, глядя на обширные гусинские поля, на темнеющий вдалеке лес и
молчал.
выделить себя. Возможно оттого, что без отца вырос? Вот он, Петр, при отце
живом, а он, Николай, – без. Разве справедливо? Опять же, перерос он Николая, -
вытянулся в армии на пол аршина, – так что тот ему теперь едва до уха
дотягивался (и, странное дело, вроде бы даже и сердился на это?).
