В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
И в клубе врозь
веселились: Николай больше на улице, на скамейке с дружками сидел, семечки
поплевывал, да смеялся, когда Петр отдышаться выходил. «Это он в мой адрес,
точно в мой», — хмурился Петр, но, впрочем, сердиться ему было недосуг:
познакомился он с изборской красавицей, веселой девушкой Клавой. Приглашал ее
на все танцы подряд, а она озорно смеялась и не отказывала; прижималась доверчиво,
и ее пушистая прядка волос нежно щекотало ему щеку."
"Потом Петр
провожал ее до дома, и они долго стояли у калитки, неумело целовались и
говорили о пустяках… Отпел, умолк соловей, а они все не могли расстаться.
лишь когда, напившись воды с березового листка, соловей вновь выдал свою первую
утреннюю трель, Петр, наконец, засобирался.
— Ждать будешь?
— спросил напоследок.
—
Буду, буду, — кивнула
она и озорно рассмеялась.
— В следующий выходной жди,
- пообещал он.
Николай
проводил друга молча, сухо кивнул и вяло пожал руку.
—
Так я приеду через
неделю, ты не против? — прощаясь, спросил Петр.
Николай пожал плечами, и
непонятным, двусмысленным был этот ответ. Петр-то подметил это — как же не
подметить? — но вида не подал: больно хотелось повидать свою ненаглядную.
Однако, вышло так, что ни
через неделю, ни через две Петр быть в Гусинце не смог: мешали какие-то вроде
бы пустяковые, но, одновременно, и нужные дела. Кабы знал он, чем это
обернется, так верно все бы бросил, ведь думал же ежеминутно о красавице Клаве;
подарки ей купил — лакированную сумочку с блестящей металлической пряжкой, да
еще сластей и угощений всяких.
На четвертую неделю, как
выехал, наконец, в Изборск, отчего-то защемило сердце, заныло, и страх легким
облаком затрепетал в груди. Может виной был дождь, нудный, серый, затяжной,
укутавший лоскутной хламидой дорогу и настойчиво стучащий в окна автобуса? Петр
размазывал по стеклу прокравшиеся внутрь струйки и безмолвно торопил водителя:
«Скорей, ну, скорей же!» Как будто от этих, спасенных скоростью, пяти минут,
ну, хоть что-то могло зависеть?
Почти бегом он промчался по
длиной, выставившейся высокими каменными заборами, улице; мимо потемневших от
дождя древних крепостных стен и спрятавшихся в серой пелене святых храмов, и
сходу рванул на себя знакомую калитку.
похожая на красавицу Клаву, только постаревшую разом лет на двадцать,
потяжелевшую от забот да труда непосильного.
—
Тебе чего? —
спросила.
