В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Сын? Или кто-то новый, взятый на ее место? А она? ""Смерть похищает без
разбора старых и молодых, младенцев и юношей, готовых и неготовых, праведных и
грешных"". Он задумался: откуда это? Из Мармеладыча? И тут же согласившись
с собственным предположением, — ну, конечно! — закрыл окно.
Все утро в
голове у него, на мотив какой-то полузабытой оперной арии, крутилась неожиданно
сложившаяся поэтическая строка: ""О, мой город! Дни песни и празднеств
прошли для тебя!"" Пристала как банный лист. Лишь тот самый мамин платочек,
вытащенный из недр платяного шкафа, освободил.
нашел тебя, навещу Мармеладыча и маме тебя передам…"" Он аккуратно свернул
его, положил в полиэтиленовый пакет. Потом написал записку — но это уже для
Домны Николаевны. Теперь, кажется, все…
Внизу, у входа
в подъезд, Антон неожиданно столкнулся с тетей Клавой. Ну и ну, жива, здорова?
— удивился он, будто кто-то действительно сообщал ему о ее безвременной
кончине. Он поздоровался и, не утерпев, поинтересовался:
— Вы, что же,
уже не работаете у нас?
— Почему не
работаю? Кто сказал? — опешила тетя Клава.
— Да, да,
конечно, извините.
Антон торопливо
кивнул и заспешил в сторону автобусной остановки. Но по дороге передумал: лучше
пешком. Пошел через старое Запсковье, где город не так шумлив и нахрапист, где
еще может представиться вдруг, что вот-вот, за следующим поворотом, откроется
какой-нибудь тихий уголок — из последних, настоящих, не лишенных жизни… Нет, не
откроется, конечно, — Антон знал это совершенно определенно.
таковой возможности все равно оставалось, и даже это было отрадным и
успокоительным… Издалека он полюбовался красавцем Свято-Троицким собором,
утопающим куполами в облаках, миновал церковь Косьмы и Дамиана и вышел к реке
Пскове. На мосту за ним увязался какой-то тщедушный субъект. Спутанная шапка
черных волос накрывала его узкое вытянутое вниз лицо; чечевицы глаз в темной
своей глубине исполнены были лихорадочного блеска, недоброго и — как мгновенно
представилось Антону — опасного.
заметил. Вроде бы и неоткуда было? Разве только шагнул с той стороны перил, где
разверзался провал до плоскости воды? Субъект, держа перед собой руки ладонями
вверх и вытягивая их к нему, Антону, дребезжащим тенорком бормотал что-то
чудное:
— Близится
время ухода твоего из этой яви. Смерть ощущаешь в себе. Земля погружается в
холодную воду.
